— Варвара Дмитриевна Зимина? — его голос был сухим, как прошлогодний сухарь. — Старший продавец бакалейного отдела?

— Да, это я.

— Присаживайтесь, — он указал на стул, но я осталась стоять. — У нас возникли серьезные вопросы по результатам внеплановой ночной проверки. В вашем отделе обнаружена критическая недостача элитного алкоголя и икры.

Я на мгновение потеряла дар речи. Бакалейный отдел? Алкоголь и икра?

— Простите, но алкоголь — это отдел напитков. А икра — это гастрономия. Я отвечаю за крупы, сахар, макароны и муку. Как недостача в других отделах может относиться ко мне?

Виктор Николаевич тонко улыбнулся, и это была самая неприятная улыбка, которую я видела в жизни.

— Согласно новым правилам внутренней безопасности, старший продавец смены несет солидарную ответственность за все высокомаржинальные позиции. Кроме того… — он перевернул страницу. — Камеры зафиксировали, как вы в прошлый четверг выносили из магазина объемную коробку. Опись содержимого отсутствует. Светлана Петровна утверждает, что это был «личный заказ», но документов в бухгалтерии нет.

Я посмотрела на Петровну. Та втянула голову в плечи, став похожей на испуганную черепаху. В прошлый четверг я действительно выносила коробку — там был брак упаковки сахара, который я забрала домой (с её разрешения!), чтобы испечь тот самый торт для её сестры.

— Светлана Петровна, вы же сами разрешили мне забрать тот сахар, — тихо сказала я. — И вы знаете, что было в той коробке.

— Я… я не помню, Варя, — прошептала заведующая, глядя в пол. — Столько дел, отчетность… Наверное, я ошиблась. Но проверка — это серьезно. Сумма недостачи — восемьдесят шесть тысяч рублей.

Восемьдесят шесть тысяч.

В голове мгновенно всплыли цифры: «пентхаус», «бонусы», «племянница босса». Пазл сложился с щелчком, от которого у меня заложило уши. Это не была ошибка. Это не была случайность.

Это был привет от Павла Аркадьевича Сюсина. Стас не соврал — он действительно «включил связи». Они решили не просто меня уволить. Они решили повесить на меня долг, который я буду выплачивать годами, чтобы я была послушной, чтобы я выписалась из квартиры, чтобы я исчезла. Чтобы я была раздавлена.

Я посмотрела на ревизора. Он ждал. Он ждал, когда я начну плакать, умолять, доказывать свою невиновность. Он ждал, когда я стану той самой Варей, которая паникует при виде сорванного крана.

Но он не знал одного. Кран в моем доме теперь работает идеально. И я больше не боюсь воды.

— Восемьдесят шесть тысяч, значит? — я усмехнулась. Сама не ожидала, что в моем голосе будет столько льда.

Ревизор прищурился.

— Сумма достаточная для возбуждения уголовного дела, Варвара Дмитриевна. Но компания готова пойти навстречу, если вы добровольно возместите ущерб и… тихо уйдете.

Я посмотрела на Светлану Петровну.

— Светлана Петровна, посмотрите на меня. Пожалуйста.

Она подняла глаза. В них была такая трусость, что мне стало её жаль. Она продала двадцать лет нашей совместной работы за возможность и дальше сидеть в этом душном кабинете под запахом хлорки.

— Вам за это пообещали место в новом филиале? Или просто не уволили за те «инновации» в отчетах, которые вы сами проводили через списания? — спросила я.

— Варя, не надо… — всхлипнула она.

Я повернулась к ревизору.

— Вы знаете, Виктор Николаевич, я двадцать лет в торговле. Я знаю, как делаются такие «недостачи». Вы их нарисовали за пять минут по звонку из офиса Сюсина. Передайте Павлу Аркадьевичу, что его методы так же стары, как его мебельная база.

Я протянула руку, взяла со стола чистый лист бумаги и ручку.

— Что вы делаете? — ревизор напрягся.

Я писала быстро. Буквы ложились ровно, уверенно.

«Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Закончив, я размашисто расписалась и положила лист на стол.

— Я не буду ничего возмещать, потому что я ничего не брала. А вы не подадите на меня в суд. Знаете, почему? — я наклонилась к ревизору, и он инстинктивно отодвинулся. — Потому что если вы начнете копать мою работу, я в ответ начну копать вашу логистику. У меня отличная память на цифры, Виктор Николаевич. Я помню все «левые» отгрузки за последние полгода. Имена водителей, номера накладных… Хотите устроить публичный процесс? Давайте. Посмотрим, кто первый сядет — старший продавец бакалеи или совет директоров вашей сети.

В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как в торговом зале пикает сканер на кассе Ленки. Ревизор побледнел. Он явно не ожидал, что «пыль под ногами» может так больно ударить в глаза.

— У вас нет доказательств, — прошипел он.

— У меня есть бабушкина тетрадь, — улыбнулась я. — Я в ней не только рецепты записываю. Я в ней записываю… жизнь.

Это был блеф. Чистейшей воды блеф. В тетради были только торты и кремы. Но мой взгляд был таким холодным и уверенным, что он поверил. В торговле все грешны, и он это знал лучше меня.

Я сняла с плеч синюю жилетку. Скомкала её и бросила прямо в корзину для бумаг.

— Это вам подарок. Носите сами, — я достала из кармана связку ключей от склада.

Звон.

Ключи ударились о столешницу рядом с моей чашкой. Этот звук стал для меня точкой невозврата.

— Варя… — Светлана Петровна протянула руку, но я уже выходила из кабинета.

Я шла через торговый зал. Покупатели, полки с крупами, запах дешевой колбасы — всё это вдруг стало таким маленьким, таким неважным. Я видела, как Катя и Ленка приникли к стеклам подсобки, провожая меня взглядами.

Я зашла в раздевалку, забрала свое пальто, сумку и — самое главное — чашку с незабудками. Бабушкина тетрадь уже лежала у меня в сумке.

Я вышла через центральный вход. Ноябрьский воздух ударил в лицо, и я жадно, полной грудью, вдохнула его. Это был воздух свободы. У меня не было работы. У меня не было стабильной зарплаты. У меня были долги, угрозы Стаса и пустой горизонт впереди.

Но я чувствовала себя самой богатой женщиной в мире. Потому что я больше не принадлежала «Эконом-Корзине».

— Ой, посмотрите-ка, кто это у нас тут?! — раздался капризный, медовый голос.

У самого крыльца стоял белый внедорожник «Range Rover». Из него, грациозно потягиваясь, выходила Леонора. На ней была короткая шубка из рыси и сапоги на такой тонкой шпильке, что было непонятно, как она держится на обледенелом асфальте.

Она приехала на финал. Она приехала насладиться моим позором. Она ждала, что я выйду со слезами, с вещами в коробке, раздавленная и уничтоженная.

— Варечка! — Леонора прижала руки к груди в притворном ужасе. — Что с лицом? Неужели уволили? Какое горе! Стас так переживал, говорил: «Как же бедняжка будет без своей бакалеи? Она же ничего больше не умеет».

Она подошла ближе. От неё пахло ландышами и победой.

— Теперь-то вы понимаете, что сопротивляться глупо? — прошептала она, наклонившись к моему уху. — Стас — мой. Моя карьера, мои связи. А вы теперь… безработная воровка с сомнительной репутацией. Подпишите бумаги на выписку, Варя. Не делайте себе хуже.

Я посмотрела на неё. На её идеально накрашенные глаза, на сапфировый браслет, который сверкал на запястье. И вдруг мне стало смешно. По-настоящему, искренне смешно.

— Знаешь, Леонора… — я поправила сумку на плече. — Ты потратила столько сил, чтобы лишить меня этой жилетки. Спасибо тебе большое. Я сама никак не могла решиться её выбросить.

Леонора осеклась. Её победная улыбка чуть поползла вниз.

— Вы в шоке, я понимаю, — протянула она. — Бредите.

— Нет, я как раз прозрела, — я шагнула к ней вплотную.

Я была выше её на полголовы, а с моей новой стрижкой и этим холодным огнем внутри я чувствовала себя великаном.

— Послушай меня внимательно, Муза. Ты думаешь, что ты выиграла приз. Но ты просто подобрала то, что я перестала ценить. И раз уж ты так любишь Стаса, дам тебе бесплатный совет. Как женщина женщине.

Леонора прищурилась, её ноздри гневно раздулись.

— Стас — существо привычки, — продолжала я, глядя ей прямо в глаза. — Он очень любит комфорт. И он обожает котлеты из щуки. Но учти: он не умеет выбирать кости. Он всегда ими давится, а потом винит всех вокруг. Удачи тебе с этими костями, Лео. Они у него вечно застревают в горле. Как и ты скоро там застрянешь.