Нира вывела на экран трехмерную томографию шейного отдела:

— Металлический некроз пробил гематоэнцефалический барьер. Поражение стволовых центров мозга достигло шестидесяти процентов. Через сорок восемь часов наступит паралич дыхательного центра и остановка сердца.

Громов сжал кулаки:

— Говори прямо, Нира. Без латыни. Что можно сделать?!

— Единственный способ спасти ему жизнь — полная биосинтетическая реконструкция, — ответила врач, повернувшись к Лире. — Используя матрицы Государственного Архива, ткани Живой Мембраны и клеточные экстракты, мы можем удалить пораженные позвонки и внедрить в тело углеродно-кремниевый мышечный каркас. Заменить разрушенные нервные стволы сверхпроводящими биополимерами и срастить их с регенерирующими базальтовыми пластинами.

В комнате повисла гнетущая тишина. Все понимали суть предложения: Макса предлагали превратить в био-теха — сделать с его плотью то же самое, что имперские хирурги сотворили когда-то с Лирой в лабораториях «Тени».

— Это спасет его? — тихо спросила Лира.

— Это вычистит некроз, увеличит плотность мышечных волокон впятеро, ускорит реакцию до миллисекунд и продлит биологическую жизнь Максимилиана на сотни лет, — вмешался профессор Соколов. — Он станет совершенным долгожителем с непрерывной регенерацией тканей.

— Но какой ценой?! — рявкнул Громов, нависнув над столом. — Вы помните, кем был Макс?! Он двадцать пять лет глушил пойлом боль от имперского штыря в затылке! Он ненавидел чистопородных ублюдков за то, что они перекраивали живых людей в механизмы! Макс ценил чистую волю, плоть и кровь!

Громов повернулся к Лире, и в глазах старого мастера блеснули слезы:

— Лира, ты сама прошла через этот ад! Ты помнишь, каково просыпаться куском чужой технологии! Хотел ли Макс такой судьбы? Не проклянет ли он нас всех, когда откроет глаза и поймет, что мы перекроили его тело без его согласия?!

Дилемма была страшной: позволить человеку умереть чистым, но оставить ребенка сиротой, а молодую республику — без вождя, либо насильно изменить саму его природу, подарив нечеловеческую мощь.

Лира подошла к бронестеклу, приложив ладонь к холодной поверхности:

— Я помню этот ад, Громов. Я помню каждую секунду, когда мое тело принадлежало чужой воле. Но Макс ненавидел не технологию. Он ненавидел рабство. Поводок, на который его сажали господа.

Она обернулась к Совету с несгибаемой решимостью:

— В этой цитадели нет господ. Мы не вживляем ему чипы подчинения и не стираем память. Мы вырываем его из пасти смерти. Нашему сыну нужен живой отец. Республике нужен вождь. А мне нужен муж. Если он проснется и проклянет меня за это решение — я приму его гнев. Но умереть в этой ванне я ему не позволю. Начинайте операцию. Ответственность я беру на себя.

Процесс биосинтетической перестройки занял сорок восемь часов ювелирной работы молекулярных манипуляторов.

Когда лазурный гель с шипением ушел в коллекторы, а стеклянный колпак отполз в сторону, Макс открыл глаза.

Первое ощущение поразило неестественной правильностью. Исчезла застарелая усталость, пропала ноющая боль в затылке, мучившая его четверть века, ушла одышка и тупая тяжесть в суставах. Новое зрение с пугающей четкостью раскладывало спектр операционной на миллионы оттенков, углеродные мышечные волокна отзывались на мысль мгновенно, а в груди мощно и ровно работало обновленное сердце.

Макс сел на кушетке. Под загорелой кожей ладоней больше не угадывались синие вены — там залегли эластичные нити живого кремния.

Дверь распахнулась. В палату вбежала Лира и с тихим всхлипом бросилась к нему на шею. Следом вошли Нира, Громов, Вера с маленьким Александром и Крак.

Макс сжал жену в объятиях, поднял голову и выдал открытую, уверенную командирскую улыбку:

— Ну что, соратники... похороны отменяются?

Громов утер рукавом глаза и захохотал:

— Живой, чертяка!

Макс встал на ноги, легко шагнул навстречу Вере и принял на руки сына. Александр радостно вцепился в его шею: «Папа! Папа проснулся!».

Весть о выздоровлении вождя взорвала колонию ликованием. На набережных Надежды, в «Парящем Облаке» и на Гелиосе-4 начались празднества. На следующий день Макс в парадном кителе произнес речь с трибуны Ассамблеи, подняв сына над головой под овации десятков тысяч граждан.

Но ночью маска треснула.

Макс стоял один в ванной комнате перед зеркалом. Дверь была заперта. Капитан снял китель и взглянул на свое отражение.

Перед ним стояло физически безупречное существо: стальной рельеф мышц, гладкая кожа без признаков старения и чистая шея без следа имперского штекера.

Макс взял бритвенный нож и с силой провел лезвием по предплечью. Кровь выступила — густая, темная, насыщенная биополимерами. Но не успела капля скатиться к запястью, как разрез на глазах затянулся за пять секунд, оставив белесый след, растаявший без следа. Боль была притупленной, словно ее отсек встроенный демпфер.

Внутри у Максимилиана Воронова что-то оборвалось. Двадцать пять лет он дрался и харкал кровью ради одного: оставаться человеком — смертным, уязвимым, но настоящим. И теперь руками любящих людей он сам стал совершенным био-техом, обреченным пережить друзей и соратников.

Он прикурил сигарету, но привычного табачного дурмана не наступило: биосинтетические альвеолы мгновенно расщепили смолы и никотин на нейтральные фракции. Даже в простой человеческой слабости ему было отказано. Тот старый, усталый ликвидатор умер в ванне, а вместо него в мир шагнуло вечное, нестареющее оружие.

Макс погасил сигарету, натянул китель и застегнул пуговицы под горло. На его губах снова застыла скупая полуулыбка лидера, но внутри воцарилась глухая пустота.

Биосинтетическому телу больше не требовался долгий сон: молекулярный каркас восстанавливался за сорок минут глубокого покоя. Чтобы заглушить внутренний холод, Макс ушел в работу.

В три часа ночи он вручную ворочал глыбы в забоях «Западного-1», на рассвете проверял станы второго яруса, а в полдень руководил укладкой волнолома в Надежде. Для полумиллиона граждан Командир стал живым мифом: рабочие с благоговением смотрели, как Макс без одышки в одиночку поднимает полутонный двутавр. Но в таверне эль казался ему безвкусной дистиллированной водой: ферменты печени расщепляли алкоголь до того, как спирт касался рецепторов.

Первой трещину заметила Лира.

Поздним вечером в апартаментах Надежды трехлетний Александр играл на ковре. Мальчишка с разбегу налетел на отца и со смехом ударил кулачком в его бедро. Удар пришелся в плотную каменную массу углеродных мышц, не сдвинувшихся ни на миллиметр. Ребенок ушиб пальчики, заплакал и испуганно отшатнулся, словно наткнулся на чугунную тумбу.

Макс замер. Лира молча унесла заплакавшего сына в спальню. Вернувшись, она встала перед мужем:

— Ты не спишь по ночам, Макс. Ты ворочаешь балки на верфи, словно хочешь сломать кости, но они не ломаются. Скажи правду: ты проклинаешь меня за то решение?

Макс посмотрел на жену, подавив порыв содрать с себя базальтовую кожу:

— Ты спасла мне жизнь, Лира. Ты сохранила отца Александру. Я благодарен тебе за каждую секунду.

Он поцеловал ее в висок выверенным движением и отступил:

— Мне нужно на узел связи.

Лира осталась стоять в тишине комнаты, понимая, какой ценой далось это спасение.

На мостике «Тверди» его встретила Нира:

— Макс... я эмпат. Твои показатели идеальны, но эмоциональный контур мертв. Там осталась только ледяная воронка.

— У республики нет времени на рефлексии, Нира, — отрезал Макс. — Я должен быть несокрушимым.