Я отставила свою чашку и нажала на экран кофемашины. Двойной эспрессо. Для моего Доманта. Ароматный кофе в моих ладонях и мягкая улыбка.

Ну давай же! У нас нет времени на выяснение отношений!

Сайлас хмуро приподнял бровь, но кофе взял. В дождливых глазах бушевал ураган мыслей, которые он никогда не выскажет вслух. Это было в его стиле: принять решение и придерживаться его, не сообщая никому. Мистер-я-сам-всё-решаю. Таким со мной тяжелее всего.

— Кому же ты сказала «да»? И почему? — наконец спросил он. В голосе было что-то нежное. Что-то почти ласкающее.

И я попалась. Застыла, всматривалась в его лицо. Глаза казались почти чёрными. Его тёплые пальцы скользнули по моей щеке, касаясь изгиба челюсти, двигаясь к углублению шеи. Он просто смотрел на меня, и мне казалось, что моё сердце замерло от напряжения. Потом он мягко очертил подушечкой большого пальца линию челюсти. Я облизнула губы — не более чем рефлекс. И запоздало дёрнулась, уворачиваясь от его рук.

— Потому что не смогла сказать «нет». Я не люблю говорить о прошлом.

— Ты кому-нибудь принадлежала? — спросил он, облокачиваясь о стол в дюйме от меня. Даже спокойно сказанные слова из его уст звучали как приказ отвечать. Мягкий, но не терпящий возражений.

— Я была замужем, если ты об этом, — ответила я, стараясь держать его в поле зрения и не попасться снова.

— Была?

— Он умер, — даже сказав это вслух, я ничего не почувствовала.

— И ты хранишь ему верность? — спросил Сайлас настороженно. Все знают, что мёртвые возлюбленные — самые опасные соперники.

— С чего мне хранить ему верность? — раздражённо закатила я глаза. — Я ничего такого ему не обещала. Ты, наверное, в курсе, что замуж не всегда выходят по доброй воле? И не всегда по любви.

Сайлас молчал. Стоя так близко, я успела пропитаться его запахом. Теперь я буду пахнуть тёмными густыми облаками. Искорками молний в вечернем небе. Адреналиновыми мурашками. И Бог весть чем он ещё там пахнет таким.

— А потом? — спросил он. Его настороженность была практически осязаемой. Она бродила вокруг меня по кругу, выжидая. Вынюхивая.

— Потом был мой бывший и... я думаю, ты слышал, о чём я разговаривала с Линдой, — отрезала я, складывая руки на груди. Раздражение сделало голос жёстче и острее. — И довольно с меня этого разговора.

О чём мне ему рассказывать? Первые сто лет я жила по Закону Самхета, а значит — целибат до совершеннолетия. Потом свадьба. Потом Ученичество — на грани нервного и физического истощения. Мне просто некогда было искать себе кого-то. Потом Нифльхейм с Кинаем — там всё было по-настоящему. А потом Земля. Тоже с Кинаем, но уже совсем иначе.

Губы Сайласа сложились в жёсткую линию, челюсти напряглись. Этот ответ его ни хрена не устроил. Он стоял и сверлил меня взглядом, от которого по коже ползли мурашки — но это был не страх, а какое-то дикое предвкушение. Его нервы были накалены под тысячу ватт, казалось, он мог взорваться от одного неосторожного жеста.

Я даже не успела отступить — он нагнулся и втянул запах моего тела. Я ощутила дыхание на коже так близко, что было легко забыть о том, что мы оба стояли возле обрыва. Потом он резко поднял голову:

— Твою ж мать, Кайла! Ты реально адреналинщица! Даже Шеран бы уже сдался. Я спрошу только один раз и закроем эту тему. Трое? Можешь просто кивнуть или покачать головой.

Это был едва слышный щелчок внутри — будто кто-то выдернул чеку. И пошёл отсчёт. Мне всегда удавалось игнорировать жар в лопатках от горящих позади мостов. И никогда не оглядываться. Сейчас не будет иначе. И плевать, что сердце вот-вот остановится, потому что через минуту нас уже будет разделять закрытая дверь.

Мысленно вношу набор для кемланга в список жертв — придётся его оставить. Нужно забрать телефон и лосьон, остальным тоже можно пожертвовать.

Он стоит, прислонившись к косяку двери в моей комнате. И смотрит. Тишина давит. Взгляд. А в нём — пустота. Я не хочу запомнить его таким. Только не таким.

Останавливаюсь посреди комнаты и складываю на груди руки. Он отлипает от опоры и идёт ко мне медленно, словно мир успел взорваться и усеять землю осколками, по которым ему приходится ступать. Останавливается передо мной. Его губы крепко сжаты — у него нет слов для такой минуты. Вот незадача — у меня тоже.

Тишина больше не давит. Она кажется морозной, свежей. Как весна в Ветреных Горах, когда снега превращались в текучий ручей и омывали камни от мути. Он наклоняется, берёт мою ладонь и подносит к губам, осторожным поцелуем касаясь тыльной стороны. Наверное, на тандуильском это означает извинение.

— Ответишь? — спрашивает, не выпуская мою руку. Я закатываю глаза, но только для вида. Злости уже нет.

— Да, трое. Если ты... — начинаю я, но он прижимает палец к моему рту и говорит:

— Ш-ш-ш!

Мои губы помимо воли растягиваются в улыбке — это выглядит комично. Он тоже улыбается, хотя и не слишком искренне.

— Тебе точно нужен кто-то, кто будет тебя кормить. Ты даже молоко не допила, — говорит Сайлас, ловко поднимая меня на руки и относя обратно в гостиную.

Я даже не удивляюсь, как у него это получилось. Я знаю ответ — это я ему позволила. У меня такая реакция, что застать врасплох меня невозможно. Невозможно меня гладить, носить на руках, целовать, если я этого не хочу. Хватит уже лгать хотя бы себе!

Хьюстон, у нас реально проблемы!

— Я ненавижу, когда на меня давят, — тихонько шиплю я, когда он ставит меня около стола и отступает на шаг.

— Я заметил. А я ненавижу, когда мне не отвечают.

— Я имею право не отвечать. Ты умеешь уважать чьи-то желания, кроме собственных? Или знаешь только Право Сильнейшего? Зачем ты мне лжёшь, что плохо себя контролируешь? Ты отлично держишь себя в руках! Зачем применяешь ко мне Магию Подчинения? По-твоему, это выбор?

— Я тоже тебя изучаю, Кайла. Я должен быть уверен, что не только я не могу на тебя повлиять, но и кто-то другой.

— Знаешь, это больше похоже на то, что ты прикрываешь заботой свои диктаторские замаш… — я споткнулась на полуслове. В голове начало пульсировать, по коже побежал озноб. Моя душа сжалась в комок, наливалась тяжестью. Я втянула носом воздух, понимая, что сейчас потеряю сознание. Мир расплылся радужным гало.

Сайлас поймал меня, не давая упасть. И единственное, что я смогла — обхватить его за шею, позволяя обнять, удержать, окутать теплом, пока ледяной Ад превращал этот знакомый мир во что-то совсем другое. Больше не прежнее.

Я запомнила, как это было. Наверное, могла бы воссоздать в памяти каждое движение своей ладони по ткани его свитера. До последней шерстинки. До момента, когда он меня обнял. По-настоящему. Не потому, что жаждал. А потому что сходил с ума от тревоги и не знал, как помочь.

Треск льда, вой невидимой бури, турбулентность. Вот как это было.

— Там замёрзло поле. Или… всё. — выдохнула я, когда волна схлынула, оставляя меня стоять, прислоняясь лбом к его плечу, ощущая напряжение всех мышц, как после заморозки.

Выскальзываю из его рук — мне нужно оценить масштаб катастрофы. Распахиваю окно. Приходится прищуриться от снега, летящего в лицо. Метель ныряет в квартиру. Снежинки вьются вокруг меня, наверное, принимая за родню. Всё ещё помня.

На улице холодней не стало. Воздух даже потеплел, как часто бывает в снегопад. Я закрываю окно, но продолжаю смотреть, как Милан накрывает белым. Представляю, как очертания его становятся размытыми, а проспекты и переулки исчезают под сугробами. Только шпили Дуомо пробиваются сквозь снег, и кажется, что собор тоже высечен из него, а не из мрамора.

Стадион «Сан-Сиро» становится ледяным кратером. Стеклянный купол Галереи Витторио Эмануэле II едва угадывается под слоем инея, но тёплый свет витрин ещё пробивается сквозь снежное марево. Даже небоскрёбы тонут в метельной дымке. Снег продолжает падать, заволакивая антенны и вывески, сметая границы между архитектурой и стихией. И Милан оказывается затерянным в вечном декабре.