— А теперь путь закрыт, потому что кто-то из нас не может пойти на Остров — и не готов отпустить меня туда одну! — я выразительно посмотрела на Сайласа, который после моих слов скрестил руки и окинул меня взглядом, в котором с негодованием смешивалось недоверие — будто он не верил, что я всерьёз считаю его причиной того, что мы оказались в ловушке.

Я пожала плечами и облокотилась о стену — кто знает, сколько Тандуильцу нужно времени, чтобы признать что-то, что он не хотел признавать. В тишине между нами чувствовалось сопротивление и упрямство: он не готов был согласиться, а я — отказаться от своего мнения.

— Почему ты решила, что этот мир отвечает на желания? — спросил он наконец, и я удивилась, как спокойно он может звучать, когда в глазах плещется такое раздражение.

— Создатели творили так — тут не может быть другой Магии, — пожала я плечами. — Ты же не сомневаешься, например, что электрический фонарик работает от аккумулятора?

В ответ Сайлас приподнял бровь, всем видом выражая, что давно не слышал подобной чуши.

— Ну ладно! — прищурилась я, давая понять, что просто не сдамся. — Я хочу сесть! — Звук моего голоса отразился от стен и вернулся другим — теперь в нём слышался приказ. Пещера поглотила моё нетерпение и отозвалась на него глухим гулом и скрежетом. Сайлас обвёл стены фонариком в поисках источника звука. За моей спиной камни, раньше казавшиеся частью стены, сдвинулись, образуя массивное сидение — из цельной скалы, с подлокотниками и спинкой, уходящей в тень свода. Я прищурилась — это скорее был каменный трон, чем простое кресло.

— Хорошо! — кивнула я. Воздух наполнился лёгким выдохом удовлетворения — мир хотел меня слышать, хотел угодить мне. Я была самой Старшей по Крови из всех, кто дышал воздухом Исфара Далата со времён Дикой Охоты, потому что моя так называемая «мать» лишь однажды покинула сияющие своды своей обители — чтобы дать мне жизнь. На Исфара Далат в его теперешнем изувеченном состоянии она бы лишь скривила своё прекрасное лицо — всё, что не было сотворено из золота или не рождено горами, чтобы сиять, попросту не могло привлечь её внимание. У меня Исфара Далат вызывал сострадание и немного — изумление от того, насколько его Магия была величественной даже в теперешнем виде.

— А теперь… я бы хотела сесть так, чтобы не испачкать платье, — добавила я лениво, почти в шутку. Каменный трон начал обрастать мхом — густым, изумрудным, укрывая сиденье и спинку мягким бархатом. Серебристые вкрапления лишайника складывались в цветущий узор из символов Многоликого, сплетённых друг с другом. Я потрясённо покачала головой — насколько точной была Магия этого места — и села, ощущая, как под платьем пружинит мох, удивительно тёплый и мягкий.

Сайлас задумчиво склонил голову набок, наблюдая за моими действиями — каким было выражение его глаз, я бы ни за что не ответила. Я откинулась на спинку — сидение было удобным, хотя и слишком большим — и приподняла ноги, позволяя пещере вырастить каменную подставку, запушившуюся мхом.

— А почему трон? — наконец спросил Сайлас, когда ему надоело меня рассматривать. Голос был настолько спокойным, словно ничего странного вокруг не происходило. — Ты же не любишь власть.

— Не имеет значения, что я люблю, — сказала я, поднимаясь с трона и напоследок проводя пальцами по бархатистой поверхности. — Мир видит это так. Эта Магия сложнее, чем кажется на первый взгляд, и всех её секретов так просто не разгадать. Поклянись, что отпустишь меня на Остров, и Исфара Далат выпустит нас! — сказала я, подходя к нему ближе. Даже не подходя, а, наверное, подкрадываясь, потому что Сайлас настороженно прищурился. Но потом привычно вздёрнул бровь, приподнял левый уголок губ в кривой усмешке и, обойдя меня, медленным движением опустился на трон, забросив свои длинные ноги на мой пушистый пуфик.

Серебро лишайника потемнело и перецвело в повторяющуюся монограмму, вышитую на пологе его постели. Сайласа это удивило — не знаю, какую реакцию он ждал, занимая трон, но теперь его тело расслабилось, словно это доказывало, что у него есть право на нём сидеть. Он откинул голову на спинку, руки легли на подлокотники тяжело и властно, осанка изменилась — будто власть проникла в его кости, пуская корни. В каждом движении отчётливо проступила его суть — истинного властителя, занявшего место, уготованное ему судьбой.

Я прикрыла ладонью рот, чтобы не смеяться слишком громко, увидев, что с пуфа исчез мох, обнажив гранит. Наверное, на Тандуиле и отдых должен быть твёрдым, как характер Тандуильцев. Смех дал мне возможность скрыть радость победы — моя маленькая ловушка сработала, как надо. Теперь я наверняка знала, что Тандуил принадлежит к мирам Лимба и что Сайлас ведёт свой род от Древней Крови, имея право на власть над своим народом, иначе этот трон его бы не принял.

— Иди ко мне, — позвал он мягко, когда я закончила смеяться, и для убедительности похлопал себя по колену, предлагая, наверное, сесть ему на руки.

Я покачала головой и нахмурилась.

— Ты что, забыл, зачем мы здесь? Мой мир превращается в ледышку, а ты предлагаешь мне развлечься?

— Я не предлагаю тебе «развлечься», — ответил он зло, сбрасывая ноги на пол и сцепляя пальцы в замок — словно это могло загнать его гнев достаточно глубоко, туда, откуда он меня не достанет. — И я не забыл, зачем мы здесь!

— Ты тянешь время, — сказала я, подходя ближе. — Но это не поможет. Будущее наступит — хотим мы этого или нет!

Мой тихий голос заструился по стенам, как холодная вода, текущая по камням. Я посмотрела на Сайласа прямо, не отводя взгляда.

— Кровный Долг приковал нас к этому месту и превратил нас в нечто большее, чем мы были раньше, — теперь голос набирал силу, отражаясь от стен и наполняя пещеру решимостью. — В тех, кто может это сделать! Так пойдём… — я протянула руку в сторону, где, по моему мнению, должен быть Остров. — и спасём мой мир!

— Какая чудесная мотивационная речь, — усмехнулся Сайлас, забрасывая ноги обратно на пуф. — Его тон, надменные движения, взгляд — всё было вызовом моему терпению. По венам скользнул адреналин, изменяя атомы крови, превращая спокойствие в злость. Я раздражённо возвела глаза к потолку. Стены дрогнули и медленно поползли на нас.

Даже взбешённый Сайлас, стоящий передо мной, сохранял в себе пугающую собранность — как буря, замершая в воздухе на грани разряда. Его глаза пылали, но голос был ровным — только каждое слово было выковано холодной яростью, а потом заточено.

— Останови стены!

Я только передёрнула плечами. В этом было что-то завораживающее — подливать бензин в горящее пламя и наблюдать.

— Стоять!

Команда полоснула по камням, останавливая движение. Я изобразила на лице милое удивление:

— Ну что, скажешь, что мир не отвечает на желания?

Сайлас поднял глаза кверху и долгую минуту разглядывал свод пещеры — пытался найти в трещинах и тенях ответ, что со мной делать. Его лицо оставалось неподвижным, но в напряжённой линии челюсти читалась внутренняя борьба. Наконец он выдохнул — принимая то, что не в силах изменить.

— Значит, ты хочешь пойти на Остров? — спросил он. Голос его был хриплым, выдавая внутреннее состояние. — И уверена, что вернёшься?

— Да, — кивнула я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось о рёбра. — Я хочу вернуться. Я не собираюсь остаться там навечно!

— Хорошо. Я тебя отпущу, — сказал он голосом того, кто устал держать на плечах миры, и притянул меня к себе. Ладонь скользнула по моим волосам — негласный приказ: откинь голову… смотри на меня. В этом прикосновении чувствовалась сила, не терпящая отказа, и нежность.

Было в этом нечто странно притягательное — смотреть в его глаза, видеть в зрачках собственное отражение и чувствовать, как эта картинка прорастает в недрах подсознания, связывая нас незримой нитью.

По телу заструился сквозняк, разбегаясь мурашками по коже. Туннель распахнулся в обе стороны. Туда, откуда мы пришли — в Северное Сияние и тепло скоростного автомобиля. И в другую сторону — к неизвестному будущему, к Острову, на который не вела ни одна из дорог Исфара Далата.