Он закинул спортивную сумку в свою комнату и уставился на меня так, словно собирался сообщить потрясающие новости:

— Я долго думал, чем мы можем заняться все вместе. Мама точно отказалась бы куда-то идти…

Пока он приводил разумные доводы, я кивала. Мне вот в голову эта мысль не пришла. Наверняка потому что я давно не жила с ними. Находясь в дали от проблем, от них отвыкаешь.

…будем печь печенье, — закончил он.

Он схватил меня за руку и потащил на кухню. Я позволила увести себя, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Дэн всегда умел это делать — возвращать меня в реальность, в простые, понятные вещи, которые не требовали от меня быть кем-то большим, чем просто старшей сестрой.

Оказалось, что он подготовился и закупил продукты еще с утра. Я умиленно его рассматривала, он помотал руками, не глядя на меня:

— Иди позови маму.

Я знала, что она не согласится выйти, но все равно дошла до ее комнаты и постучалась.

— Я устала, — ответила она, и я ушла.

Дэн понятливо кивнул, комментировать это не стал. Но я видела, что он сильно расстроился. Скорее всего он изначально знал, что мама откажется, но все равно построил планы на нее.

На кухне пахло маслом и ванилью. Дэн уже разложил продукты на столе: мука, сахар, яйца, сливочное масло. Формочки лежали рядом, и при виде них у меня что-то теплое шевельнулось в груди. Мы делали вид, что в доме все нормально. И почти так и было.

— Ты займешься маслом? — спросил Дэн, заглядывая в миску.

— Сейчас, командир.

Я надела фартук, и мы начали готовить. Дэн мешал тесто, я добавляла ингредиенты, и в какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. Впервые за эту неделю. Может, даже за этот месяц.

— Сильнее мешай, — сказала я, глядя, как он старательно вымешивает тесто. — Не ленись.

— Я не ленюсь! — возмутился он, но ускорился.

Мы раскатали тесто, вырезали формочками звездочки и сердечки, выложили на противень. Дэн был сосредоточен, хмурился от усердия, и я смотрела на него и думала о том, как он вырос. Как изменился. Стал серьезнее, взрослее. И в то же время оставался ребенком, который радовался печенью и новому телефону.

Когда противень отправился в духовку, Дэн посмотрел на меня совсем не по-детски.

— Ты чего грустная? — спросил он.

— Не грустная, — ответила я, садясь напротив.

— Грустная, — повторил он уверенно. — Я вижу. Мама тоже заметила. Она поэтому с тобой не разговаривает.

Я удивилась:

— С чего ты взял?

— Она всегда так делает, когда переживает. Молчит, потому что не знает, что сказать. А потом плачет, когда думает, что я сплю.

У меня защипало в глазах. Я смотрела на него, на его серьезное лицо, на то, как он сидит, сцепив руки на столе, и чувствовала, что вот-вот разревусь.

— Ты слишком много понимаешь для своих лет, — сказала я тихо.

— Это потому что я умный, — ответил он, и в его голосе вдруг прорезалась мальчишеская гордость.

Я рассмеялась, и комок в горле чуть отпустил.

— Умный, — согласилась я. — Красота в нашей семье досталась мне, а ум тебе. Все справедливо.

Дэн нахмурился, надул губы, и я уже приготовилась к тому, что он обидится, но он вдруг сказал:

— Я вообще-то тоже красивый! Я в школе девчонке нравлюсь.

— Да ну?

— Правда! Сара постоянно за мной ходит, домашку списывает.

— Ах, вот как, — я изобразила удивление, — значит, Сара?

— Ну да. — Он смутился, отвел взгляд, но улыбка уже расползалась по его лицу. — Только она глупая немного. Все время говорит, что я классный, а сама даже дроби не понимает.

Я не сдержалась и расхохоталась. Дэн сначала смотрел на меня строго, а потом тоже засмеялся, и мы сидели на кухне, смеясь над дробями и Сарой, над формочками для печенья и над тем, что звездочки получились кривыми, потому что Дэн слишком сильно надавил.

Из духовки потянуло сладким, ванильным ароматом. Дэн соскочил с табуретки и подбежал к плите, заглядывая в окошко духовки.

— Скоро готово, — сказала я, вставая рядом. — Нужно остудить, потом можно будет пробовать.

— Сначала маме отнесем? — спросил он, и в его голосе была такая надежда, что у меня сердце сжалось.

— Конечно, — ответила я.

Печенье получилось на славу. Мы выложили его на тарелку, украсили сахарной пудрой, и я смотрела на эти неровные звездочки и сердечки и чувствовала, как внутри становится тепло. Дэн отнес тарелку маме, и я слышала, как она тихо сказала: «Спасибо, сынок». И в этом «спасибо» было что-то большее, чем просто благодарность за печенье.

Вечером, когда мама легла спать, мы с Дэном устроились на диване, укрывшись пледом. За окном темнело рано, почти по-зимнему, и ветер завывал за стеклом, но дома было тепло и уютно, даже несмотря на запах лекарств.

— Селена, — сказал Дэн, прижимаясь ко мне. — А твой парень хороший?

Я замерла. Не ожидала этого вопроса. Дэн смотрел на меня серьезно, и я поняла, что он ждал подходящего момента, чтобы спросить.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно, — он пожал плечами. — Он мне понравился. Нормальный. Телефон купил, не жадничал.

— Ну, это еще не показатель, — ответила я осторожно.

— Показатель, — уверенно сказал Дэн. — Жадные люди всегда плохие. А он не такой. И смотрел на тебя хорошо.

— Как это — хорошо?

— Ну, — он замялся, подбирая слова, — я как-то фотографии мамы с папой видел. Он там на маму так смотрел.

Я прижала его к себе крепче. Он так редко говорил о своем отце. В этом мы были с ним похоже.

— Александр мне нравится, — сказал Дэн просто. — И мама бы его приняла, если бы ты дала ей время. Она просто боится.

— Чего боится?

— Что ты уедешь и забудешь нас, — ответил он, и в его голосе не было обиды, только тихая, детская грусть. — Она думает, что если ты выйдешь замуж за богатого, то мы тебе больше не нужны будем.

У меня перехватило дыхание.

— Дэн, — я повернулась к нему, заглядывая в глаза, — это не так. Никогда не будет так. Вы — моя семья.

Он кивнул, будто и не сомневался в этом, и спросил вдруг:

— А ты его любишь?

Я молчала долго. Так долго, что Дэн уже начал ерзать на диване, заскучав.

— Не знаю, — ответила я наконец. — Мне кажется, любовь — это когда готов на все ради человека. Когда не думаешь о деньгах, о том, что будет завтра. Просто хочешь быть рядом. А я…

Я запнулась. Я думала о деньгах. Всегда. С детства. И сейчас, когда все так сложилось, я не могла просто взять и забыть о том, зачем вообще приехала в академию.

— Зачем нам деньги, если бы нас не было друг у друга? — сказал Дэн, и его слова прозвучали так просто, так по-детски мудро, что я замерла.

Он отстранился, посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли той наивности, которую я привыкла видеть. Только спокойная, взрослая уверенность.

— Деньги, конечно, важны, — продолжил он. — Но толку-то от них, если рядом нет тех, ради кого хочется стараться?

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Девять лет. Ему всего девять. А он говорит такие вещи, которые я, взрослая, никак не могла принять.

— Мама говорит, что главное — это семья, — добавил он. — Что если есть те, кто тебя любит, то все остальное приложится. Или не приложится, но пережить это можно. А если нет никого, то даже с деньгами будет пусто.

Он замолчал, и в тишине я слышала только завывание ветра за окном. Смотрела на его серьезное лицо, на то, как он сидит, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.

— Ты совсем взрослый, — сказала я, и голос дрогнул.

— Это так кажется, потому что я умный, — повторил он, и в его голосе снова появилась та мальчишеская гордость.

Я рассмеялась сквозь слезы, обняла его, прижала к себе. Он не сопротивлялся, только буркнул что-то про то, что «обниматься уже не модно», но я чувствовала, как он прижимается ко мне, как его руки обхватывают меня за талию.

Мы сидели так долго, пока за окном не стемнело совсем. Потом Дэн зевнул, и я отправила его чистить зубы. Он ушел, а я осталась на диване, глядя на пустую тарелку из-под печенья.