— Хорошая шарлотка, — сказал я и пошутил: — Мудрость вот прямо чувствую, как приходит ко мне.

— Вот завтра и проверим, — покивала Лена.

Она налила ещё чаю.

— Мудрость — штука коварная, — продолжила, не меняя тона. — У «Природного корня» через квартал выставлен стенд с зельями. Открылись они в августе. Цены на тридцать процентов ниже моих. Будь я умнее, уже продала бы аптеку. А бабушкина мудрость говорит, что аптека нужна городу. Но работать всё труднее.

— Клиенты уходят?

— Уходят. — Она сделала глоток. — Те, кому важнее цена. Потом возвращаются — с аллергией, с сыпью, один с отёком вернулся. Но я не говорю: «Видите, я же предупреждала».

— Это правильно.

— Это сложно, — поправила она негромко. — Правильное редко бывает лёгким. Крупные сети хотят, чтобы мы сами не выдержали и закрылись. Тогда им не надо будет ничего делать официально — ни судов не будет, ни жалоб. Сами устанем и уйдём.

Я слушал и мысленно кивал. Схема была знакома, она была та же, что и с моей мастерской. Перекупить поставщика, уронить цены и ждать.

Потом цены можно будет и задрать вдвое — конкурентов-то не станет.

А на меня давят ещё и проверками. Чтоб начал сомневаться — стоит ли работать, не проще ли закрыться, зачем вообще вся эта борьба?

Лена посмотрела на меня.

— Ты часто думаешь о том, а правильно ли ты живёшь? Нужна ли городу твоя мастерская?

— Бывает, — честно сказал я. — Обычно вечером, когда устал.

— И что делаешь?

— Ложусь спать. — Я пожал плечом. — Утром всё равно встаю и открываю мастерскую.

Она усмехнулась.

— И я так же делаю.

Мы помолчали.

Лена отрезала мне ещё кусок шарлотки. Сама не съела ни крошечки, талию, наверное, берегла.

— Ты говорил, что твой отец закрыл мастерскую сам?

— Это я поначалу так думал. Теперь понимаю — его вынудили закрыть мастерскую, потому он и умер. Не умел сдаваться.

Лена вздохнула.

— На мастерской был долг, — продолжил я. — Серьёзный. Да ещё и проценты капали. А мне он ничего об этом не говорил. Тянул, делал вид, что справляется. Я звонил, а он: «Всё нормально, работаем». А потом вдруг телеграмма о смерти, долг, закрытая мастерская, и Кузьмич без молока.

Кузьмича я упомянул машинально. О нём я сразу не подумал, конечно. Иначе бы как-нибудь выкрутился и приехал пораньше.

— Сначала я рассердился на отца, — вздох вырвался сам собой. — Думал: ну что за человек. Есть же проблема — скажи, разберёмся. Я уже работал, мог помочь, хотя бы деньгами. Ну или приехал бы. Вдвоём бы справились. Но он молчал и помощи не просил. Наверное, это трудно для сильного человека — просить помощи.

Я посмотрел на тарелку, на остатки шарлотки с мудростью и с магическим бадьяном. Есть уже не хотелось, но уж больно вкусно пахло.

— А теперь уже не злишься? — спросила Лена.

— Теперь у меня у самого есть мастерская. И давление. И бумаги, в которые смотришь и думаешь: вот тут можно было бы решить все проблемы одной подписью. Продал бы мастерскую, и стало бы тихо. — Я помолчал. — Наверное, отец тоже долго держался. Просто в какой-то день силы закончились.

Лена молчала, подперев рукой щёку, и в этом молчании было больше поддержки и сострадания, чем в иных словах.

Я не сказал про письма, про подпись Виталия Борисовича, про то, что схема очень похожа на ту, что сейчас разворачивается со мной. Не хотел я выглядеть слабым перед ней.

За окном совсем стемнело. Шарлотка была съедена, чай почти остыл.

Разговор как-то незаметно соскользнул с отца на жизнь в городе. Мы начали говорить про район. Про то, как он изменился.

— Раньше здесь была такая тишь, — вспоминала Лена. — Я в детстве у бабушки ночевала. Ни огней от магсинтезаторов, ни этих реклам с летающим текстом. Просто фонари. А сейчас «МагСервис» на углу до одиннадцати работает, витрина моргает каждые пять секунд. — Она улыбнулась устало. — Бабушка не узнала бы наш район.

— Мой дед, говорят, знал здесь каждого жильца поимённо. — Я покрутил в руках кружку. — Кузьмич иногда говорит: вот Иван чинил то-то такому-то с третьего этажа, у него ребёнок болел, дед сделал скидку. Как будто не мастерская, а… Ну, я не знаю. Клуб единомышленников?

— Аптека раньше тоже такой была, — сказала Лена. — Бабушка всех помнила. Кто от чего лечится, кому что помогает. Я когда открывалась — боялась, что теперь всё будет не так. Что люди привыкли к корпоративным аптекам, к доставке, к «заказать онлайн — получить через час».

— И как?

Она засмеялась — коротко и немного удивлённо.

— Баба Нюра в первую же неделю принесла мне варенье. Черносмородиновое, с кардамоном. Сказала: «Ты теперь наша».

Я тоже засмеялся.

— И мне она варенье приносила.

Мы помолчали. За витриной прошла машина, полоса света скользнула по потолку — медленно, как секундная стрелка.

Я скосил взгляд на окно. За стеклом была темнота. Уже не сумерки, а настоящая ночь. Фонарь на столбе у тротуара горел ровно, и вокруг него лежал аккуратный жёлтый круг света.

— Поздно уже, — сказал я немного удивлённо.

Лена посмотрела на часы на стене — небольшие, круглые, с тёмным циферблатом. Слегка приподняла брови.

— Почти одиннадцать.

— Я и не заметил, как время прошло.

— Я тоже.

Она встала первой, убрала посуду со стола. Я поднялся и помог ей отнести всё к раковине.

Потом Лена накинула кардиган, запахнула его поплотнее и пошла к двери. Я двинулся следом.

Дверь аптеки открывалась внутрь. Лена потянула её, придержала, и мы оказались на маленьком пятачке между двойными створками — там, где лежит коврик с рунной защитой от уличной пыли.

Мы замерли на миг, словно хотели что-то ещё друг другу сказать.

А потом я вышел и обернулся.

Лена стояла в дверях. Смотрела мне вслед и не уходила. Прядь волос выбилась из-за уха.

Я остановился.

— Спасибо за ужин!

Вышло уж слишком официально. Я это услышал, и Лена услышала тоже: дрогнул уголок губ.

— Пожалуйста, — сказала она серьёзно и добавила: — Приходи ещё. Обязательно приходи.

— Приду, — пообещал я.

Сошёл со ступеньки на тротуар. Лена всё ещё стояла в дверях — я это чувствовал спиной. Потом… замок тихо щёлкнул.

Я шёл в сторону мастерской и не думал ни о чём. Ну или о многом сразу — так, что мысли не успевали оформляться в слова.

Дверь открыл тихо. Это была привычка, выработанная за годы жизни в общежитии и коммуналках: ночью не греметь и не топать.

Внутри было темно. Кузьмич в углу не шевелился. Я не стал включать верхний свет. Нащупал выключатель настольной лампы на верстаке и щёлкнул им.

Снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет.

Журнал лежал на краю верстака, я всё так же продолжал дублировать в него записи о клиентах. Я взял его, открыл наугад и попал куда-то в середину, на запись про холодильник с Набережной улицы, кристалл охлаждения, заводской брак в схеме дренажа. Три строки мелким почерком.

Смотрел на них и думал не о холодильнике.

Вспоминал, как Лена рассказывала про свою бабушку. Как та вела тетрадь рецептов от руки, с поправками на полях, с пометками вроде «не при луне» или «только летний аир».

Как аптека досталась Лене — бабушка умерла, никто из родни не хотел связываться с родовым делом, а Лена взялась. Плана у неё не было. Просто она не смогла позволить аптеке закрыться.

Так же, как и я не позволил закрыться мастерской отца. Мы оба оказались здесь не по бизнес-плану, а потому что не смогли бросить дело семьи.

Нужно было как-то сказать об этом сегодня за чаем, о нашем с Леной сродстве душ. Но подходящие слова не шли ко мне даже в тишине мастерской.

Может завтра на меня подействует бадьян из шарлотки, и я всё-таки сумею сформулировать то, что внутри?

Я закрыл журнал.

Из угла донеслось сонное сопение. Такое размеренное, словно Кузьмич старательно изображал крепкий сон.