Из тени к нему поспешила молодая женщина. Это была Эмико.

— Милый, ты наконец пришёл. Я так рада. — Она прижалась к боку Сэкигавы.

— Ты давно ждёшь?

— Да, около часа.

— Собрание затянулось.

— Я так и думала. Боялась, что ты не придёшь.

Сэкигава не ответил. Эмико взяла его под руку.

— Ты сегодня не вышла в бар? — тихо спросил Сэкигава.

— Да, ведь я пришла встретиться с тобой. Как же скверно работать по ночам.

— Ну как тебе новая квартира?

— Мне нравится. Женщина этажом ниже хорошо ко мне относится. Гораздо лучше, чем на прежнем месте.

— Вот и хорошо.

Они шли молча. Фонарей становилось всё меньше.

— Я так счастлива, — сказала она. — Я бываю счастлива только с тобой. Только тогда я чувствую, что живу полной жизнью.

Сэкигава молчал.

— Я знаю, ты не чувствуешь того же. У тебя есть кто-нибудь, кроме меня? — спросила Эмико.

— Никого нет.

— Ты уверен? Иногда я не могу отделаться от мысли, что есть другая.

— Ты просто ревнуешь.

— Когда у меня появляются такие мысли, я стараюсь их прогнать, но не могу.

— Тебе так трудно мне доверять?

— Нет, конечно, я тебе доверяю. Мне всё равно, если я не единственная твоя женщина. Даже если ты любишь другую, мне всё равно. Только, пожалуйста, не бросай меня.

Эмико шла, прижавшись к руке Сэкигавы. Дорога была тёмной. Из темноты доносился одинокий звон трамвая.

— Трамваи ещё ходят, — сказала Эмико, прислонившись щекой к плечу Сэкигавы.

— Должно быть, последний рейс. — Сэкигава бросил сигарету. На земле тлел маленький красный огонёк.

Эмико подняла глаза к небу. Оно было полно звёзд.

— Уже поздно. Вон где теперь Орион, — сказал Сэкигава.

— А который из них Орион?

— Видишь, вон тот. — Сэкигава указал на небо. — Видишь три звезды, выстроившиеся в ряд, словно на корабельной мачте? А вокруг них ещё четыре, образующие четырёхугольник.

— Вот эти?

— Зимой это созвездие ярко сияет в небе. Когда я вижу Орион, понимаю, что уже наступила осень.

— Ты ещё и в звёздах столько знаешь.

— Да нет. Когда я был мальчишкой, я знал одного человека: он учил меня всяким вещам. Теперь он умер. Он и о звёздах мне рассказывал. Там, откуда я родом, кругом горы, и неба почти не видно, — сказал Сэкигава. — По ночам он водил меня на вершину ближайшей горы и рассказывал о звёздах. Когда мы поднимались наверх, перед нами открывалось небо.

— Откуда ты родом?

— Даже если скажу, ты всё равно не поймёшь.

— Ах да, помню, я где-то читала, что ты из префектуры Акита.

— Да, так говорят.

— Что значит «так говорят»?

— Это неважно. — Сэкигава переменил тему. — Завтра вечером мне нужно написать рецензию на концерт.

— Ты так занят. На какой концерт?

— На концерт Ваги. Газета попросила меня написать рецензию, и я согласился.

— Музыка Вага-сан такая новая, правда? Как это называется — авангардная музыка?

— Он называет её конкретной музыкой — «musique concrete». Другие создали это направление, а Вага подхватил его и стал заниматься им сам. Далеко он не пойдёт. Самобытности у него нет. Он лишь заимствует то, что сделали другие.

Фоном служил алый занавес. Единственным украшением сцены была причудливая скульптура, поставленная посередине. Она была белой, как выпавший снег. Контраст белого с алым был разителен. Скульптор из группы «Нуво» оформил сцену для концерта своего товарища Ваги Эйрё.

Этот концерт разительно отличался от обычного музыкального исполнения. Чтобы создать объёмный эффект, громкоговорители разместили в разных местах. Звук доносился из-за занавеса, висевшего позади скульптуры, сверху, над зрителями, и снизу, из-под них. Зал был полон, и большинство слушателей составляли молодые люди. Последнее произведение называлось «Нирвана» и основывалось на мифе о смерти Будды, когда все животные скорбели, а небо и земля стонали от горя. Музыка то стонала, то дрожала, выла и вибрировала. Металлические звуки и голоса, похожие на громкий смех, сочетались, создавая напряжение, разрядку, паузы и кульминации. Нельзя было сказать, что публика пришла в восторг. Слушатели пытались понять эту новую музыку.

Музыка смолкла. Раздались громкие аплодисменты. Поначалу было неясно, кому рукоплещут зрители: оркестра на сцене не было. Наконец из правой кулисы на сцену вышел Вага Эйрё, тот, кому предназначались аплодисменты; он был в чёрном костюме.

Сэкигава прошёл за кулисы, в гримёрную Ваги, набитую людьми. Посреди комнаты стояли три сдвинутых стола, заставленные пивом и тарелками с закусками. Комната была полна сигаретного дыма и голосов.

— Эй, Сэкигава. — Кто-то похлопал его по плечу. Это был архитектор Ёдогава Рюта. — Ты опоздал.

Сэкигава кивнул, боком протискиваясь между людьми.

Вага стоял в центре толпы и улыбался. Рядом с ним стояла Тадокоро Сатико в белоснежном атласном коктейльном платье. Её тонкую белую шею обвивало ожерелье из трёх нитей жемчуга. Она была так хороша, что и сама могла выйти на сцену.

Протиснувшись сквозь толпу, Сэкигава подошёл к Ваге. — Поздравляю.

— Спасибо, — ответил Вага.

— Сатико-сан, поздравляю.

— Большое спасибо. Сэкигава-сан, как вам концерт? — Сатико с улыбкой подняла на Сэкигаву глаза.

— Сегодня лучше не спрашивайте мнения критика, — вмешался Вага. — По крайней мере, он меня поздравил.

— Сэкигава-сэнсэй, такой большой зал собрался потому, что музыка так увлекательна. — Прямо за спиной Сэкигавы заговорила певица Мураками Дзюнко. Как всегда, на ней был красный костюм. У неё были выразительные черты лица, особенно выгодно смотревшиеся на сцене. Уверенная в своей красоте, она смело улыбалась.

— Пожалуй, можно сказать и так. — Сэкигава рассмеялся.

— Сэнсэй, позвольте вам налить.

Сэкигава позволил певице налить ему пива. Он подчеркнуто поднял бокал и перевёл взгляд с Ваги на Сатико. — Поздравляю с успехом.

Вокруг Ваги толпилось множество доброжелателей. Дверь оставили открытой, чтобы вместить всех собравшихся.

— Народу невероятно много, — шепнул Ёдогава Сэкигаве. — Завидую музыкантам. Сколько бы я ни проектировал домов, никто не устраивает в мою честь таких приёмов.

Зависть архитектора была понятна. Вокруг Ваги собрались не только любители музыки, но и люди, не имевшие к искусству никакого отношения. И многие из них были пожилыми мужчинами.

Ёдогава понизил голос. — Все они — знакомые отца Сатико.

— Не завидуй так. — Сэкигава отвернулся от Ваги и отошёл. — Ему самому это, наверное, тоже в тягость.

— Нет, посмотри на лицо Ваги. Он вовсе не выглядит раздосадованным, — продолжал Ёдогава.

— Нет, такое выражение означает, что он рад признанию своего искусства.

— Интересно, сколько человек в сегодняшнем зале поняли эту «конкретную музыку» Ваги? Я и сам не слишком её понял.

— Ты — архитектор-авангардист?

— Перед тобой мне незачем скрывать своё невежество.

— Массы, — сказал Сэкигава, — всегда бывают озадачены непонятностью новаторских поисков. Но через некоторое время привыкают. Привыкнув, они начинают понимать.

— Ты хочешь сказать, это относится к Ваге?

— Не будем говорить о частных случаях, — ответил Сэкигава. — Тут приходится быть вежливым. Если хочешь узнать моё мнение, посмотри завтрашнюю газету.

— Хочешь сказать, там будет твоё честное мнение?

— Именно. Мы говорим друг о друге всякое, но Вага вызывает уважение. Он делает именно то, что хочет, и так, как хочет.

— Да просто ему везёт, разве нет? Он так быстро выдвинулся. Даже если бы он ничего не создавал, пресса всё равно обращала бы на него внимание: ведь он будущий зять бывшего министра кабинета Тадокоро.

Иманиси осилил лишь треть газетной рецензии на концерт Ваги Эйрё. Терпения читать дальше у него не хватило. Статья показалась ему совершенно непонятной. За завтраком он прочёл так далеко лишь потому, что узнал на фотографии Сэкигаву Сигэо, критика, написавшего эту статью.