Кася покачала головой:

— Н-нет…

Улыбка Жданы стала шире, зубы блеснули жемчугом.

— Так жди, придет скоро, или весточку с кем передаст. Хороший он парень, Кася, настойчивый. Такой от своего не отступится.

Кася не знала, что ответить, а Ждана наклонилась к ее уху и прошептала:

— А за то, что проклятье мое с Казимирушки сняла, я у тебя тоже кое-что заберу, Кася. Захочешь вернуть — кликни сорок и приходи в тот день к зимовищу на закате, договоримся!

У Каси сердце похолодело.

— Я не… — хотела она ответить, но ее окликнули из дома.

А когда она развернулась, Жданы рядом уже не было, только на воротах сидели две сороки и переругивались, покачивая хвостами.

Той ночью Кася не смогла заснуть, все лежала да ворочалась в темноте, о Богдане думала. Боялась, что закроет глаза, позволит сну под веки проникнуть, и тут же явится несостоявшийся жених, спросит:

— Пойдешь со мной, Катаржина, душа моя?

И улыбнется жемчужно, а потом сквозь лицо его проступит череп, слезет кожа, как воск стечет, и останется только белая голая кость, чернота глазниц и зубы, страшные зубы мертвеца. Они почему-то представлялись Касе целыми, прочными и белыми, как жемчуг.

Касе было жарко, душно, тяжело. На правом боку лежит — и кажется ей, что из темноты комнаты кто-то на нее смотрит. На левый повернется — тут же сердце колотится бешено, на спину ляжет — и дышать тяжело, будто сел кто на грудь и давит, давит!

Что же Ждана забрала у нее? Чего лишила? Или не лишила, но лишит — завтра, через неделю? Отберет красоту и здоровье? Или кого из близких сгубит?

Кася перевернулась на левый бок, прислушалась к дыханию Милы: сестра спала глубоко и спокойно, свернувшись под одеялом, только макушка торчала.

В доме у Томаша домашней нечисти было меньше, чем у Богуславы, а сейчас и она затихла, то ли попряталась, то ли заснула. По чердаку никто не ходил, не ухал, не скреблась мелочь за стенами. Кася подумала о том, что теперь станет с бабушкиным домом, кто там будет жить — пока Желна присмотрит, а потом кто?

Ночь текла, вязкая, как деготь, черная, как деготь, тяжелая, как земля на груди того, кто спит в гробу. Кася слышала, как повернулась на бог, пробормотала что-то и снова затихла Мила, как залаяли на улице собаки, как выл ветер, ударял в стены и ставни. От ветра этого внутри поднималась дрожь, тревожное чувство неправильности.

Кася не выдержала. Она встала, оделась, спрятала волосы под теплым платком. Спустилась вниз и у сеней влезла в валенки — в те, которые надевала Ясна, когда торопилась выскочить во двор, набросила на плечи старый тулупчик из сеней и вышла в ночь.

Мело страшно, густо и была вокруг беспроглядная белесая темнота, как в тот вечер накануне пожара. Снег летел в лицо, забивался в ноздри, резал щеки острыми краями льдинок. Кася пошатнулась, такой ветер сильный был, вцепилась в дверную ручку, боясь отпустить ее — вдруг потеряется в снежной буре, отойдя на шаг от крыльца?

Отчего-то вспомнилась сказка о черте, укравшем с неба месяц, а за ней вспомнился Демьян. Не оттого ли, что он с друзьями в карты играть сел, метель началась? Может, проиграл им что и теперь злится, бесится, заставляет буйные ветра носиться по миру, заметать город колючим снегом?

Сквозь вой ветра, сквозь шепот и шелест снега доносился тоскливый собачий вой — и все. Кася вслушивалась в ночные звуки, всматривалась в мглу, пытаясь понять, не стоит ли там, за ней, за заборами и воротами, за снежной стеной мертвец, пришедший за ней, за Касей, за своей невестой. Но пусть перед глазами были только темнота и мельтешение снежинок, Кася чуяла новым для себя чувством, что нет здесь Богдана, не в нем дело.

Постояла она, пока не заледенела, а потом пошла в дом, оставляя в сенях и у порожка клочья снега, мутные пятна талой воды.

— Кася, ты не заболела?

Кася вздрогнула и подняла на матушку взгляд.

День после ночной бури был ясным, нежным, тихим, с прозрачными от мороза высокими небесами, голубыми, безоблачными. Солнце проникало в горницу сквозь слюдяные окошки, лежало пятнами на полу и стенах. Уже румянилось, предвещая скорый зимний закат, но было ярким, как новый, блестящий медный поднос или зеркало. Свет резал Касе глаза, после бессонной ночи казалось, что под веки насыпали песка.

Она так и не заснула — ни ночью, ни под утро. Когда дом заворочался, просыпаясь, когда с долгим зевком вылезла из-под одеяла Мила, Кася уже вплетала в косу алую ленточку. Голова была легкой-легкой, а тело — напротив, отяжелевшим, как после болезни. И все утро, пока готовили еду, пока помогала Ясне с домашними делами, пока шла на службу и стояла в тесном, чужом храме, пока здоровалась со знакомыми, пока то, и пока се — ох, ломало Касю. Казалось ей, что плывет она сквозь толщу воды, что воздух тяжел и вязок. То холодом колотить начинало, то становилось жарко, душно, на шее и загривке выступал пот, лицо казалось жирным, будто блином обтерлась.

И есть не хотелось. В обед что-то поклевала — аж тошно стало, тяжело в животе.

Когда Софья попросила помочь ей разобрать нити и бусины для рукоделия, посидеть рядом, поговорить, Кася не отказала. Но пальцы с трудом ее слушались, а перед глазами все плыло — и цвета, и предметы. Касе казалось, что сейчас она ляжет на стол, прямо на россыпь шелковых клубочков и мотков, и заснет.

— Ты не заболела? — повторила Софья с тревогой в голосе.

— Нет, матушка, — ответила Кася. — Просто спала плохо.

Вовсе не спала!

Софья покачала головой.

— Так иди, ложись! — сказала она ласково и подошла к дочери, наклонилась, поцеловала Касю в лоб. — Холодная такая…

— Но как же?.. — Кася хотела спросить, а как же ужин, как же ниточки, как же домашние дела, которых было немало, как же вечерняя служба? Нельзя ее пропустить — не сегодня, не когда бабушкина душа по миру бродит, прощается!

Но Софья строго посмотрела на Касю и покачала головой:

— Всем тяжело, Касенька, всем сейчас нелегко, — она обняла дочь, прижала ее голову к своему животу — Кася слышала, как под ухом бьется материнское сердце. — Бывает, что от горя не спится, лежишь и ворочаешься всю ночь, мысли темные думаешь. Иди, поспи немного. А к службе я тебя разбужу.

Касю отправили в спальню, Ясна принесла ей чашку горьковатого травяного отвара, но даже после него сон не пришел. Кася просто лежала, глядя, как ползет по половицам солнечный луч из-за ставен, как медленно наливается он кроваво-красным закатным огнем. Мысли в голове носились бешено, как галдящая стая птиц, как снежинки в ночной метели. Кася перескакивала с одной на другую, ворочалась — и не засыпала. Не могла. Тело — хотело, Кася — хотела, но даже закрыв глаза она не проваливалась в мягкую, уютную темноту, не начинала грезить, нет, просто лежала с закрытыми глазами и чувствовала тяжесть одеяла, запах дыма и пирогов, которые пекли Ясна с Милой сегодня, слышала голоса с улицы и шепотки домашних — и людей, и нечисти.

Вот шмыгнул сторожок вдоль стенки, вот выглянула из-за лоскутной занавеске кикиморка — тоже в рогатой кичке, как бабушкина, но поменьше. Посмотрела на Касю, потянулась к ней своим колдовским теплом, и бешеные мысли вдруг притихли. Стало в голове чисто-чисто, свежо-свежо.

Тогда-то она и поняла, что забрала у нее Ждана.

Сон.

Ждана забрала у Каси сон.

А если человек спать не будет — он умрет.

Кикиморка поймала Касин взгляд, по-кошачьи сощурилась и исчезла.

Кася подскочила с постели, оделась так быстро, как могла, вылетела из дома, на ходу засовывая руки в рукава и повязывая платочек — схватила тот самый, красный. Не потому что любимый и нарядный, а потому что под руку попался.

Вроде Мила заметила ее, вроде удивленно окликнула, но Кася только крикнула в ответ:

— Скоро приду! — и понеслась со двора по расчищенной от снега тропке.

Холод кусал за щеки.

Закат горел у самой кромки леса, над крышами едва-едва было видно алое и золотое, небо наливалось темнотой, зажигались звезды на востоке. Дым из труб шел строго вверх, морозный воздух остро пропах этим дымом, лошадьми и готовящейся в печах едой.