Думала: как там их соседушка? Знает ли, что вернутся? Вернутся ли?

Одергивала себя: не наш, а колдунов, Тондин домовик. С чего бы ему быть "нашим"?

Думала еще: как же мир огромен, как же красив! Вот же оно — то, что лежит за тропкой, на которую она смотрела и гадала, что там, как там? Вот же она, Кася, летит, что птица в ее летних снах, не в первый раз уже летит — и как от этого отказаться? От полета, от чувств всех этих, от огромного живого мира?

Кася заплакала — не навзрыд, а так, легонько. Не от ветра, не от боли, не от ненависти, а от того, что мир такой большой, и красивый, и страшный тоже. Чудо божье — потому и плакалось.

Долго ли они так мчались, коротко ли — Кася не смогла бы сказать. Но вот она моргнула — и когда открыла глаза, то поняла: посветлело вокруг, выцвела тьма до серого, тусклого.

Рассветало.

Богдан остановил сани, обернулся:

— Ночь проходит, — сказал. — Пора мне спать укладываться.

— Э, слышь! — вскочил Демьян. — Договор-то о чем был?

Он не по-человечески ощерился, сквозь личину добродушного великана-возницы проступили дикие, звериные черты.

— Посреди поля вот так возьмешь и бросишь?!

Богдан ощерился в ответ:

— Посреди поля не брошу, — шипяще ответил он. — Довезу до добрых людей. Кася, — он посмотрел на нее ласково. — Помнишь, что обещала?

— Помню, — выдохнула она.

— Вот не забывай, — Богдан обернулся к лошадям и чуть присвистнул, тронул поводья.

Теперь они не летели — тихо, ровно, почти медленно ехали сквозь тающие сумерки. Из поля — в лес, в чащу, по тайной тропе, которую Кася сама никогда бы не разглядела.

Тонда наклонился к Касе, шепнул:

— Что обещала?

Она отмахнулась, мол, потом, потом!

Лесной сумрак ненадолго задержал рассвет, но и его пронзили золотые солнечные лучи. Богдан остановил сани, спрыгнул на снег, поклонился. Сказал:

— Вам вверх по тропке, на горку залезть! Скажите, что на волков охотиться собрались, — и исчез, сгинул в чаще. Растаял будто бы: вот был человек — и все, нету.

Демьян спрыгнул за ним, утонул в снегу по колено, выругался и сплюнул.

— Вот падаль!

Кася из саней чуть не вывалилась, настолько ноги не слушались. Тонда вылез за ней.

— Так что обещала-то? — снова спросил он.

Заржали кони, зашелестели сани, налетел ветер — и вот ничего нет, ни коней, ни саней, только снежная пыль оседает в воздухе, блестит в рассветных лучах.

— Прийти к нему обещала, — ответила Кася. — Сама.

Тонда аж сплюнул, аж шапку с головы сорвал, сжал в руке и ударил ей о бедро:

— Совсем дура?!

Кася пожала плечами.

— Сказала, что волчью шкуру хочу прежде добыть, чтобы в ноги себе в санях бросить. Велела помочь. Вот, помогает, — она исподлобья посмотрела на колдуна, который хватал ртом морозный воздух, по-дурному глаза таращил, будто не узнавал ее. — Что?

— Да ничего, — процедил Тонда.

— Даже жалко, что сама раньше не додумалась, — сказала Кася.

— Ну так прижало — вот думалка и отросла, — едко сказал Демьян. — Пойдемте, чую я — огнем пахнет. Нечего тут стоять, а то замерзнем. Надо греться. Чай, люди добрые, а добрые люди на мороз других людей не выгонят.

И они пошли вперед и немного вверх, по тропе, которую человеческий глаз не видел, зато чертово чутье различало.

Хрустел наст под ногами, шелестели деревья, разгорался погожий зимний день. Лес был другим, не таким, к чему Кася привыкла: темным, мшистым, даже сквозь снег было видно, как много здесь мха на деревьях наросло. Деревья стояли близко друг к другу, будто сплотились вокруг чего-то, что от чужаков охранять стоило. Они цеплялись за рукава, норовили шапку содрать, оцарапать лицо: стой, где стоишь, путник, дальше идти нельзя!

Но Демьян ругался, по-своему, по-чертовски, и Тонда тоже ругался, как будто бы оба с лесом договаривались — не добрым словом, так злым, и лес прекратил показывать норов, пропустил их, открыл узкую тропу, ведущую вверх. Осколки больших камней лежали как ступени, обманчиво-удобные: Кася наступила на один и тот закачался, чуть не уронил.

— Ты осторожней, девка, — подхватил ее Демьян за локоть. — И смотри, людям добрым, которых встретим, ни слова про то, что ты — девка.

— Почему это? — спросила она быстрее, чем подумала.

— Потому что те добрые люди, может, и не добрые вовсе, — отозвался Тонда.

— А, может, и не люди совсем, — сказал Демьян и громко крикнул "гхэ!" в лес, будто осаживал кого-то.

Лес зашумел, в нем что-то закопошилось, пронеслось по кронам. Посыпалась труха и снег. Черт толкнул Касю в спину, мол, давай, вперед, девица, и Кася пошла, опираясь на деревья, высоко поднимая ноги. Знала бы — взяла бы снегоступы, но собирались они так быстро, что она только тулупчик с шапкой захватить успела. Платок и нож ей в санях отдал Демьян.

Идти сквозь снег, под которым попадались то ямы, то крупные, извилистые корни, то поваленные древесные стволы, было тяжело. И Тонда запыхался, и Кася уже еле волочилась. Только Демьян был бодр, даже весел, по-злому так, по-темному.

— Скоро, скоро, — говорил он, оборачиваясь. — Дымом пахнет — и мясом пахнет. Готовят там, ух, хорошо готовят. А где мясо — там и вино найдется, верно я говорю, колдун?

— С чего ты взял, что с тобой поделятся? — холодно спросил Тонда.

— Ну так добрые же люди, — рассмеялся черт. — Добрые люди делятся. А раз не делятся — значит, недобрые, значит, нечего им вкусно есть и сладко пить.

Потом он остановился, цыкнул, мол, тихо, и махнул рукой.

Кася вгляделась вперед: за стволами деревьев, поросших мхом и лишайниками, сквозь густой подлесок проглядывался просвет.

— Вы тут постойте, — сказал Демьян. — Я пойду, проверю. Знак подам, можно ли идти.

Он обернулся дроздом-рябинником и упорхнул, Кася ойкнуть не успела.

Тонда тяжело, с горьким вздохом сел прямо в снег, прислонился спиной к поваленному дереву и посмотрел на Касю устало и недовольно.

Кася насупилась, ощетинилась вся, подобралась.

— Что? — спросила она. — Ругать будешь?

— А если буду?

— Ну так ругай! — выплюнула она.

— А толку? — огрызнулся Тонда. — Все равно уже сижу жопой в сугробе один черт знает где.

Кася вспыхнула еще больше:

— Я не знаю, чего ты за нами пошел! Сам же в сани прыгнул, я не звала!

— Тихо, тихо, Катаржина! — он примирительно выставил руки вперед.

Они смотрели друг на друга, до слез злая, румяная от этой злости Кася и смущенный, растерянный и тоже румяный — от смущения и мороза — колдун. Смотрели, смотрели, а потом оба разом выдохнули.

— Прости, Тондушка, — хлюпнула Кася носом. — Это я не на тебя, на себя злюсь.

— И я не на тебя злюсь, — признался он. — Я за нас боюсь, вот и резок.

— Не надо было тебе с нами идти! — все же выдохнула она. — Если и был долг у тебя перед Казимиром, то сполна ты его отдал уже.

— А тут я сам разберусь, — ответил он. — Должен кому что или нет. Может, вместе сгинем, но без меня ты вернее сгинешь, а мне с этим грузом жить еще.

Он протянул было руку, чтобы по плечу ее погладить, но даже дотронуться не успел — на рукав ему капнул двуцветный птичий подарочек.

Тонда взял горсть снега и попытался оттереть пятно.

— Вот и пойми этого черта, — проворчал он. — Знак он подал или высказал, что на уме.

— Знак-знак, — сказал Демьян-дрозд. — Иди-иди.

Они вышли к разрушенной каменной башне. К тому, что от башни осталось: серой каменной кладке, заросшей лесом так, что она стала частью этого леса. Сухие плети вьюнка ползли по стенам вверх, внутри обосновалась кривая сосна, еще одна проросла сбоку так тесно, что казалось: вверх по стене карабкается рыжая змея.

Над башней синело ясно безоблачное небо.

— Тихо, — Тонда приложил палец к губам. — Тут кто-то есть.

— Правильно, — раздался голос Демьяна. Он снова стал мужиком-возницей и шел вслед за ними. — Надо с хозяевами поздороваться.

Он кивнул на лестницу — десяток каменных ступеней, ведущих туда, где была раньше дверь, а теперь лишь зиял провал в стене. Кто-то вычистил эти ступени от снега, сбил лед, если он был. И дымом тянуло сильно, и едой пахло.