Не Степана у больницы.

Не Василисы в слезах.

А фермы.

Обгоревшего ангара.

Людей с ведрами и шлангами.

И Принцессы в дальнем загоне, которую держит Василиса в красных сапогах с ромашками.

Подпись была простая:

“Жители Студёного помогли не допустить распространения огня на конюшню.”

Василиса смотрела на фото и вдруг почувствовала, как горло сжимается.

Не от страха.

От странной, почти болезненной любви к этим людям.

К Нине, которая орёт, но спасает.К Мишке, который мечтает быть героем и всё равно остаётся там, где нужен.К тёте Зине, чьи сплетни иногда быстрее полиции.К бабушке, которая кормит революции оладьями.К Степану, который вышел из дыма не потому, что его работа закончилась, а потому что научился слышать, когда его зовут назад.

Степан сел рядом на ящик.

— Сапоги попали в федеральную повестку.

Василиса посмотрела на экран.

— Они заслужили.

— Безусловно.

— Теперь их нельзя выбрасывать.

— После всего им нужно звание.

— “Боевые ромашки”.

Он улыбнулся.

Усталой, настоящей улыбкой.

И Василиса поняла, что за этот день он тоже изменился.

Огонь забрал часть фермы.

Но не забрал его.

Не забрал их.

— Вам больно? — спросила она.

— Да.

— Рука?

— И рука тоже.

Она тихо села ближе.

— Склад жалко?

Он посмотрел на обгоревшее здание.

Долго.

— Да. Но там было сено. Доски. Вещи. Это восстановим.

— А что не восстановим?

Степан молчал.

Потом сказал:

— То чувство, что ферма отдельно от прошлого.

Василиса не стала сразу отвечать.

Это было важное признание.

Ферма для него была убежищем. Местом, где прошлое не могло достать. И сегодня Белов доказал: может.

Но, возможно, одновременно доказал и другое.

— Ферма теперь не отдельно, — сказала она. — Она просто выдержала.

Степан повернулся к ней.

— Выдержала?

— Да. Не потому что прошлое сюда не пришло. А потому что пришло — и не сожгло всё.

Он смотрел на неё долго.

— Ты иногда говоришь так, что я не знаю, как отвечать.

— Записывайте.

— В твой блокнот?

— Купите свой.

Он тихо рассмеялся.

Потом стал серьёзнее.

— Когда всё закончится, я попрошу.

Василиса замерла.

— Что?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты спрашивала. Если захочешь, чтобы я попросил тебя остаться.

Сердце Василисы ударило резко.

Огонь, дым, люди, полиция — всё на секунду отступило.

— Вы сказали — когда всё закончится.

— Да.

— Ещё не закончилось.

— Нет.

— Тогда зачем говорите сейчас?

Степан медленно выдохнул.

— Потому что сегодня ангар горел, а я вдруг понял: ждать правильного момента можно до смерти. Просить я буду потом. Когда ты сможешь выбрать не из страха. Но хочу, чтобы ты знала заранее — я попрошу.

Василиса не могла говорить несколько секунд.

Потом тихо сказала:

— Это нечестно.

— Почему?

— Потому что теперь я буду думать об этом среди криминальной операции.

— Я могу забрать назад.

— Только попробуйте.

Он улыбнулся.

И в этот момент её телефон завибрировал.

Василиса посмотрела на экран.

Неизвестный номер.

Сердце привычно сжалось.

Сообщение было коротким:

“Ты должна была выбрать дом или ферму. Ошибка.”

Василиса прочитала.

Потом показала Степану.

Он побледнел от злости, но не забрал телефон, не начал писать, не сорвался.

Только сказал:

— Не отвечай.

Она подумала.

Потом покачала головой.

— Нет. Отвечу.

— Лиса.

— Одной фразой.

Он смотрел на неё.

— Какой?

Она набрала:

“Мы выбрали друг друга.”

Отправила.

Степан закрыл глаза.

Не от раздражения.

От чего-то другого.

Может быть, от того, что эта фраза была слишком простой для всей их сложной жизни.

Через несколько секунд пришёл ответ.

“Тогда потеряете всех.”

Василиса медленно подняла глаза.

Степан тоже прочитал.

И вот теперь стало ясно: следующий удар будет последним.

Не потому что Белов закончит.

А потому что он больше не будет прятаться за намёками.

Вечером они вернулись в бабушкин дом.

Уставшие.

Пропахшие дымом.

Живые.

Мария Петровна встретила их у ворот. Сначала обняла Василису. Потом посмотрела на Степана и неожиданно обняла его тоже.

Он замер.

Совсем.

Как человек, которого обнимают редко и который не сразу помнит, что с этим делать.

Потом осторожно положил здоровую руку ей на плечо.

— Мария Петровна…

— Молчи, — сказала бабушка. — Ты живой. Этого достаточно.

Василиса отвернулась.

Почему-то именно от этого у неё защипало глаза.

Кира вышла на крыльцо. Она уже видела публикации. В руках держала телефон.

— Мне звонил следователь, — сказала она. — Задержанный со склада дал имя человека, который забрал меня из дома. Его нашли. Он пытается заключить сделку.

Нина, стоявшая рядом, устало произнесла:

— Вот что публикация животворящая делает.

— И ещё, — Кира посмотрела на Степана. — Он сказал, что приказ шёл напрямую от Белова.

Степан молчал.

Василиса взяла его за руку.

Он сжал её пальцы.

Не сильно.

Но сразу.

Из кухни донёсся голос отца по видеосвязи:

— Вы там все вернулись или мне самому из больницы сбегать?

Василиса прошла в дом.

Александр был на экране ноутбука, бледный и явно недовольный тем, что события происходят без его физического участия.

— Мы вернулись, — сказала она.

— Ферма?

Степан ответил:

— Конюшню удержали. Склад потеряли.

Отец закрыл глаза.

— Прости.

Степан посмотрел на него.

— Нет.

Александр открыл глаза.

— Что?

— Не бери. Не твоё.

Василиса замерла.

Отец тоже.

Степан говорил тихо, но твёрдо:

— Это сделал Белов. Не ты. Не я. Не Василиса. Не Елена. Белов.

На кухне стало очень тихо.

Василиса почувствовала, как сердце сжимается и расширяется одновременно.

Он сказал это.

Сам.

Не только услышал.

Не только повторил.

Сказал.

Александр смотрел на него с экрана.

Потом медленно кивнул.

— Да, — произнёс он. — Белов.

И в этом “да” было больше освобождения, чем в десятке извинений.

Мария Петровна поставила на стол чай.

— Вот. Наконец-то мужчины начали правильно распределять вину.

Тётя Зина, уже непонятно когда успевшая снова оказаться в доме, добавила:

— Записать бы этот исторический момент.

Мишка поднял телефон.

— Я могу.

— Сядь, оператор, — сказала Нина.

Позже, когда дом немного стих, Василиса поднялась наверх переодеться.

Одежда пахла дымом так сильно, что казалось, будто пожар всё ещё рядом. Она умылась, переоделась в чистый свитер, но запах будто остался в волосах и коже.

Она посмотрела в зеркало.

Рыжие волосы выбились из косы. Под глазами тени. На щеке пятно сажи, которое она пропустила. На шее — серебряная лиса.

Василиса коснулась кулона.

— Мам, — прошептала она. — Мы опубликовали.

Слова прозвучали в пустой комнате.

И вдруг ей стало не одиноко.

Не потому что мама ответила.

Нет.

Потому что впервые за много лет Василиса говорила с ней не как с недостижимой потерей, а как с человеком, чьё дело она продолжает.

Она открыла блокнот.

Написала:

“Сегодня горела ферма. Правда всё равно вышла. Степан вышел из дыма. Я ответила Белову, что мы выбрали друг друга. Не знаю, было ли это слишком смело или слишком глупо. Наверное, мама сказала бы: иногда это одно и то же.”

Она закрыла блокнот.

В дверь тихо постучали.

— Да?

Степан вошёл.

Умытый, переодетый в чистую футболку, с новой повязкой на руке. Но запах дыма всё равно был с ним — слабый, едва заметный.