— Документы не здесь.

— Документы уже не главное.

Степан почувствовал холод.

— Тогда что?

Пауза.

Потом Белов сказал:

— Я хочу посмотреть, кем ты стал. Говорят, фермер. Спаситель. Почти святой. Девочку защищаешь, бывшую спасаешь, с гусями дружишь. Трогательно.

Степан молчал.

Не от страха.

От того, что каждое слово было рассчитано.

— Но мы оба знаем, кто ты на самом деле, — продолжил Белов. — Ты тот, кто не успел. Тот, кто жил дальше, пока Аня осталась в девятнадцати. Тот, кто теперь пытается выкупить одну смерть чужими спасениями.

Кира тихо всхлипнула.

Седых посмотрел на Степана, явно ожидая взрыва.

Но Степан закрыл глаза.

И увидел не больничный коридор.

Не Аню.

А Василису у старой мельницы, когда она сказала:

“Не превращать меня в шанс исправить прошлое.”

Потом — её ладонь рядом с его рукой на кухонном столе.

Потом — её голос у склада:

“Факты, не яд.”

Он открыл глаза.

— Ты ошибаешься.

Белов замолчал.

Похоже, ответ был не тот, которого он ждал.

— Правда?

— Я не святой. И не спаситель. И не смогу вернуть Аню, сколько бы людей ни вытащил из твоих ловушек.

Голос Степана был хриплым, но ровным.

— Но это не значит, что я отдам тебе живых.

Тишина.

Седых едва заметно кивнул кому-то из сотрудников.

Те уже нашли провод, уходящий за старый шкаф.

Белов сказал мягче:

— Красиво говоришь. Она научила?

Степан не ответил.

— Рыжая, — продолжил Белов. — Упрямая. Александр хорошо спрятал слабое место. Только слабые места не надо прятать. Их надо ломать.

И вот теперь Степан почувствовал, как ярость поднимается резко, почти ослепляюще.

Не из-за себя.

Из-за неё.

Но рядом был Седых.

Кира.

Провод.

Склад.

План.

Степан сжал кулаки.

— Ты к ней не подойдёшь.

— Уже подходил.

Эти слова прозвучали тихо.

Но они ударили как выстрел.

Степан сделал шаг.

Седых схватил его за плечо.

— Орлов!

Степан застыл.

Дышал тяжело.

Белов рассмеялся.

— Вот. Всё-таки живой.

Из рации на груди Седых внезапно донёсся голос Василисы:

— Степан.

Он резко посмотрел на рацию.

Седых тоже.

Грачёв, видимо, переключил канал, чтобы она слышала часть разговора.

— Не отдавайте ему это, — сказала она.

Голос дрожал.

Но держался.

— Он врёт не потому, что знает правду. Он врёт, потому что знает больные места.

Степан закрыл глаза на секунду.

Василиса продолжила:

— Я снаружи. Со мной всё в порядке. Он хочет, чтобы вы забыли, что я здесь. Не забывайте.

Белов в динамике молчал.

Потом тихо произнёс:

— Как мило. Семейная терапия по рации.

Василиса услышала.

— А вы, Роман Сергеевич, звучите как человек, которому очень не нравится, когда его сценарий портят.

Седых посмотрел на рацию с выражением, будто не знал, можно ли по инструкции запрещать гражданским быть настолько наглыми.

Степан вдруг почти улыбнулся.

Совсем коротко.

Но этого хватило, чтобы воздух внутри него изменился.

Он не один.

Снаружи Василиса стояла у пикапа, с рацией в руке.

Грачёв уже перестал делать вид, что полностью контролирует ситуацию. Он смотрел на неё с мрачным уважением и явно считал минуты до момента, когда всё это закончится.

Если закончится.

— Вы понимаете, что разговариваете с человеком, который может быть вооружён? — спросил он тихо.

— Он не здесь.

— Не факт.

Василиса посмотрела на склад.

— Тогда тем более пусть слушает.

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение.

“Твоя мать тоже думала, что может выбирать.”

Василиса застыла.

Грачёв прочитал через плечо и тихо выругался.

Внутри что-то оборвалось.

Мама.

До этой секунды мать была её личной болью. Не частью дела. Не частью Белова. Не частью аварии Степана.

Но сообщение будто открыло дверь в комнату, о существовании которой она не знала.

Василиса медленно набрала отцу.

Он ответил сразу.

— Вася?

— Белов пишет про маму.

Пауза.

Такая длинная, что она сразу всё поняла.

— Пап.

Александр заговорил тихо:

— Что именно?

Она прочитала сообщение.

На том конце раздался тяжёлый вдох.

Не удивление.

Нет.

Вина.

Та самая, которую она уже научилась слышать у всех вокруг.

— Ты знал, что он связан с мамой? — спросила Василиса.

— Не так.

— Что значит “не так”?

— Вася, не сейчас.

— Сейчас.

— Ты у склада, там операция…

— И он пишет мне про мою мать. Сейчас.

Отец молчал.

Василиса почувствовала, как мир снова начинает рушиться — но уже не шумно. Тихо. Как трещина по стеклу.

— Пап, — сказала она. — Только не заставляй меня опять узнавать правду от него.

На том конце что-то изменилось.

Александр выдохнул.

— Твоя мама перед смертью помогала мне собирать часть документов по Белову.

Василиса перестала чувствовать пальцы.

— Что?

— Она была юристом фонда, через который проходили фиктивные платежи. Не главным юристом. Сначала ничего не знала. Потом увидела странности и пришла ко мне.

— Мама?

— Да.

Василиса закрыла глаза.

Мама, которая в её памяти пахла ванильным кремом для рук, носила мягкие свитера, смеялась над папиной серьёзностью и ругала Василису за разбросанные книги.

Мама, которая, оказывается, была не только светлым воспоминанием.

А человеком.

С выбором.

С риском.

С тайной.

— Она была связана с делом? — спросила Василиса.

— Она помогла мне понять, куда уходят деньги. Благодаря ей я вышел на Белова глубже. Но потом…

Отец замолчал.

— Потом она умерла, — сказала Василиса.

— Да.

— Это была авария.

— Да.

— Обычная авария?

Ответа не было.

И в этой тишине Василиса почувствовала, как воздух вокруг исчез.

— Папа.

— Официально — да.

— А на самом деле?

— Я не смог доказать обратное.

Она открыла глаза.

Склад перед ней расплылся.

Нет.

Нет-нет-нет.

Мама не могла быть частью этого.

Её смерть не могла быть ещё одной папкой, ещё одной строкой, ещё одной недосказанностью, которую взрослые спрятали, потому что “так безопаснее”.

— Ты думал, Белов причастен? — спросила она почти без голоса.

— Я подозревал.

— И молчал все эти годы?

— Да.

Простое слово.

Страшное.

Василиса вдруг почувствовала, что не может стоять.

Грачёв подхватил её за локоть.

— Эй.

Она отстранилась.

— Я стою.

Но стояла плохо.

Из рации донёсся голос Седых:

— Нашли основной провод. Похоже, муляж, но не трогаем до группы. Кира жива. Состояние стабильное.

Кира жива.

Это должно было успокоить.

Но Василиса слышала только отца.

Твоя мама помогала мне.Я подозревал.Не смог доказать.

Телефон у уха стал тяжёлым.

— Вася, — сказал отец. — Я хотел защитить тебя.

Она тихо рассмеялась.

Без радости.

— От правды о маме?

— От того, что её могли убить из-за меня.

— Из-за тебя? Или из-за Белова?

— Это не так просто.

— Нет, пап. Это как раз просто. Вы все берёте вину себе, потому что так легче, чем признать: есть люди, которые делают зло. Не потому что вы не успели. Не потому что плохо защитили. А потому что они выбрали зло.

На том конце стало тихо.

Очень тихо.

Василиса сама не ожидала этих слов.

Они были для отца.

Для Степана.

И, возможно, для неё самой.

— Я перезвоню, — сказала она.

— Вася…

— Потом.

Она отключилась.

Руки дрожали.

Грачёв осторожно спросил:

— Вам лучше сесть.

— Нет.

Она подняла рацию.

— Степан.

Шипение.

Потом его голос: