Василиса сказала:

— Он не просто жив. Он ранил злоумышленника.

Мишка уставился на гуся с новым уважением.

— Архип, ты легенда.

Гусь важно отвернулся.

Нина осмотрела следы, ткань, камеру, потом посмотрела на Степана.

— Участковый едет?

— Да.

— Камеру не трогали?

— Через платок.

— Умный.

— Иногда.

Василиса тихо добавила:

— Сегодня у всех прогресс.

Мишка поднял руку.

— А я?

Нина посмотрела на него.

— Ты прогрессируешь в том, что молчишь, когда взрослые говорят.

— Понял.

Он замолчал ровно на три секунды.

— Но если Архип теперь охранник, ему нужна форма.

Василиса почти рассмеялась.

— Какая форма для гуся?

— Ну… повязка. “Служба безопасности”.

Степан тихо сказал:

— Не давай Марии Петровне идей.

— Поздно, — сказала Василиса, глядя на кухонное окно. — Она уже услышала.

И правда, бабушка открыла форточку.

— Что за повязка?

Все одновременно молчали.

Кроме Архипа.

Он гоготнул.

Очень гордо.

Участковый приехал через пятнадцать минут.

Звали его Павел Игнатьевич, и выглядел он так, будто деревенская жизнь научила его не удивляться ничему: ни преступникам, ни гусям, ни городским девушкам в сапогах с ромашками, которые держат фонарь и пытаются выглядеть спокойнее, чем есть.

Он аккуратно забрал ткань, камеру, сфотографировал следы и забор.

— Сообщение сохранили? — спросил он у Василисы.

— Да.

Она протянула телефон.

Павел Игнатьевич прочитал, и лицо у него стало тяжелее.

— Это уже не просто запугивание.

Степан стоял рядом.

— Это прямое давление.

— И психологическая игра, — добавила Василиса.

Все посмотрели на неё.

Она чуть смутилась, но продолжила:

— Они знают про аварию. Про Аню. Пишут так, чтобы Степан сорвался. Чтобы начал действовать не по плану.

Участковый кивнул.

— Верно.

Степан молчал.

Василиса почувствовала его молчание почти физически.

Она не взяла его за руку при всех.

Но подошла ближе.

Так, чтобы он понял: она рядом.

Павел Игнатьевич посмотрел на камеру.

— Если удастся восстановить запись или следы пальцев, будет хорошо. Но, скорее всего, работали в перчатках. А вот кровь на ткани может помочь.

— Архип может дать показания? — серьёзно спросил Мишка.

Нина ткнула его локтем.

— Он свидетель, — оправдался тот.

Участковый впервые за вечер почти улыбнулся.

— Если начнёт говорить, я лично оформлю протокол.

Бабушка из дверей сказала:

— Он многое знает. Просто из принципа молчит.

Василиса посмотрела на гуся.

— У нас тут многие такие.

Степан уловил её взгляд.

И угол его рта едва заметно дрогнул.

Когда все вернулись в дом, кухня превратилась в настоящий штаб.

Кира сидела у стола, бледная и притихшая. Она всё время смотрела на окно, словно ожидала увидеть там лицо. Василиса понимала её слишком хорошо.

Бабушка заварила чай.

Не потому что всем хотелось чая.

А потому что в доме Марии Петровны любая катастрофа должна была получить кружку, блюдце и что-нибудь съедобное.

— Пейте, — сказала она. — От страха желудок каменеет.

Мишка взял пирожок.

Нина посмотрела на него.

— Ты когда успел испугаться?

— Я за всех.

— Благородно.

Василиса села рядом с Кирой.

Не слишком близко.

Но рядом.

— Вы как? — спросила она.

Кира медленно повернула голову.

— Я думала, что опасность — это когда тебе звонят незнакомые люди и угрожают. А когда кто-то стоит под окном… это другое.

— Да.

— Я не понимала, насколько мерзко это ощущается.

Василиса посмотрела на свои пальцы.

— Теперь понимаете.

Кира закрыла глаза.

— Прости.

— Вы уже просили.

— Буду ещё.

— Это не отменит.

— Знаю.

Василиса помолчала.

Ей не хотелось утешать Киру слишком легко. Не хотелось превращаться в святую, которая мгновенно прощает всё, потому что вокруг опасность. Она не была святой. Она всё ещё злилась. Всё ещё помнила, что именно через Киру Сомов узнал о ней.

Но сейчас Кира сидела в бабушкиной кухне с таким лицом, будто весь её холодный фасад наконец треснул.

И Василиса не могла делать вид, что этого не видит.

— Но вы здесь, — сказала она. — Значит, будем разбираться.

Кира открыла глаза.

— Почему ты так делаешь?

— Как?

— Помогаешь мне.

Василиса посмотрела в сторону Степана. Он стоял у окна с участковым, говорил тихо, серьёзно. Его профиль был напряжённым, но взгляд оставался ясным.

— Потому что если я начну делить людей на тех, кому можно бояться, и тех, кому нельзя, я стану похожа на тех, кто решал за меня.

Кира долго смотрела на неё.

— Ты правда не девочка.

Василиса слегка улыбнулась.

— Наконец-то общая договорённость.

Степан вышел на крыльцо позвонить Александру.

Василиса хотела дать ему пространство, но через пару минут всё равно вышла следом.

Не потому что подслушать.

Не совсем.

Просто после фото окна ей не хотелось, чтобы кто-то из них был один в темноте.

Степан стоял под навесом, телефон прижат к уху. Услышав шаги, повернулся.

Не удивился.

— Да, Саша, — сказал он в трубку. — Камеру нашли. Следы есть. Кровь тоже. Нет, Василиса в порядке.

Он посмотрел на неё.

— Стоит рядом.

Василиса подняла брови.

Степан чуть отвёл телефон.

— Он спросил.

Она тихо сказала:

— Передайте, что я не рассыпалась.

Степан повторил:

— Говорит, не рассыпалась.

На том конце, видимо, отец что-то ответил, потому что лицо Степана изменилось — стало мягче.

— Передам.

Он протянул телефон Василисе.

— Хочет тебя.

Она взяла.

— Пап?

Голос отца был усталым и злым.

— Ты точно в порядке?

— Да.

— Фото видел.

— Уже?

— Стёпа отправил.

— Конечно.

— Вася.

— Я в порядке. Правда.

— Это слово у тебя сейчас звучит так же убедительно, как у меня “всё под контролем”.

Она невольно улыбнулась.

— Семейное.

Отец замолчал.

Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты приехала в больницу утром. И чтобы Мария Петровна тоже приехала, если сможет.

Василиса напряглась.

— Зачем?

— Нужно поговорить всем вместе.

— О Белове?

— О Белове. О флешке. И о том, что было до твоего приезда.

Она сжала телефон.

— Ты опять что-то не сказал?

— Да.

Честно.

Без увиливания.

И всё равно больно.

— Пап…

— Я скажу завтра. Не по телефону.

— Я ненавижу эту фразу.

— Знаю. Но сейчас правда не могу. Линия может быть небезопасной.

Василиса посмотрела в темноту за двором.

После фотографии у окна эта фраза звучала уже не как отговорка.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра.

— И, Вася?

— Да?

— Скажи Степану, что сообщение про Аню — это наживка. Пусть не берёт вину, которая ему не принадлежит.

Василиса подняла глаза на Степана.

Он смотрел на неё внимательно.

Наверное, услышал и так.

— Скажу, — прошептала она.

— Я люблю тебя.

— Я тоже.

Она отключилась.

Некоторое время они стояли молча.

Ветер шевелил мокрую листву. Где-то за сараем Архип тихо возился, как ночной часовой. В доме глухо звучали голоса.

Василиса вернула телефон.

— Он сказал…

— Я слышал.

Степан смотрел во двор.

Лицо у него было закрытым.

Не холодным.

Именно закрытым.

Так закрываются дома, когда надвигается буря: ставни, засовы, тяжёлые двери.

Василиса шагнула ближе.

— Степан.

— Я в порядке.

— Нет.

Он чуть повернул голову.

— Лиса…

— Не надо говорить мне неправду только потому, что вы не хотите меня пугать.

Он закрыл глаза на секунду.

Потом тихо сказал: