Он тихо рассмеялся.

— Ты беспощадная.

— Я честная. Мы же тренируемся.

— Тренируемся.

Он протянул здоровую руку через стол.

Не к ней.

Просто положил ладонь открыто на дерево между ними.

Василиса посмотрела.

Потом накрыла её своей.

Не драматично.

Не как обещание вечной любви.

А как маленькое соглашение: сейчас мы здесь. Сейчас мы не убегаем.

Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони.

Тёплые.

Сильные.

Осторожные.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказал он.

— У нас все дни такие.

— Этот особенно.

— Потому что папа?

— Потому что правда обычно не приходит одна.

Василиса сжала его руку.

— Тогда будем встречать её вместе.

Степан посмотрел на неё так, что у неё снова перехватило дыхание.

— Вместе, — повторил он.

Утро началось с поездки в районную больницу.

Больница находилась в двадцати километрах от Студёного, в посёлке с гордым названием Новоселье и дорогами, которые после дождя делали вид, что никогда не слышали про асфальт.

Василиса ехала рядом со Степаном, держа на коленях пакет с бабушкиной едой.

Мария Петровна собрала отцу “немного перекусить”.

“Немного” включало: куриный бульон в термосе, пирожки, яблоки, творожную запеканку, баночку мёда и почему-то носки.

— Носки зачем? — спросила Василиса перед выходом.

— В больнице всегда нужны носки, — сказала бабушка тоном истины.

— У папы есть носки.

— Не такие.

Спорить было бессмысленно.

Теперь носки лежали поверх запеканки и выглядели важной частью медицинского плана.

Степан всю дорогу был молчалив.

Не напряжён, как во время опасности, а сосредоточен. Василиса видела: он думает о встрече с её отцом. Не о Сомове, не о флешке, не о документах — хотя всё это тоже рядом. О том разговоре, который неизбежно состоится между двумя мужчинами, связанными долгом, прошлым и теперь ею.

— Вы слишком громко думаете, — сказала она.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— О чём?

— О папе.

— Есть немного.

— Он не будет вас убивать. Он ранен.

— У Александра достаточно характера, чтобы сделать это взглядом.

— Это правда.

Степан почти улыбнулся.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Она помолчала.

Потом сказала:

— Если он начнёт давить, я вмешаюсь.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что мне нужно поговорить с ним самому.

Василиса посмотрела на него внимательнее.

— О нас?

Он не стал уходить от слова.

— Да.

— Есть “мы”?

Степан держал взгляд на дороге.

— Я думаю, после поцелуя на бабушкиной кухне отрицать глупо.

— После двух поцелуев.

— Особенно после двух.

Она почувствовала, как улыбка сама появляется на губах.

— Просто уточняю факты.

— Очень важно для следствия.

— У нас теперь всё важно для следствия.

Степан тихо усмехнулся.

И это помогло.

Но когда они подъехали к больнице, улыбка исчезла сама собой.

Серое двухэтажное здание с облупленной краской, узкими окнами и табличкой у входа выглядело слишком реальным. Не страшным, нет. Просто таким местом, где романтика, споры и красивые слова мгновенно становятся меньше перед запахом лекарств, белыми халатами и людьми, которые ждут новостей у дверей.

Василиса вдруг почувствовала, как её накрывает вчерашняя ночь.

Кровь на руле.

Отец, выходящий из леса.

“Стоять, Вася.”

Она остановилась у входа.

Степан заметил сразу.

— Дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты споришь с воздухом.

Она хотела ответить колко, но не смогла.

Степан взял пакет с едой одной рукой, другой — здоровой — коснулся её локтя.

— Он жив.

Она кивнула.

— Знаю.

— И будет ругаться.

— Знаю.

— И, скорее всего, скажет, что больничная каша — преступление против человечества.

Василиса неожиданно улыбнулась.

— Уже сказал.

— Вот. Значит, точно жив.

Она посмотрела на Степана.

Иногда он умел утешать удивительно просто. Не обещая невозможного. Не говоря “всё будет хорошо”. Просто возвращая её в факты, за которые можно держаться.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул.

— Пойдём.

Александр Королёв лежал в палате у окна.

И выглядел ужасно недовольным.

Это Василису успокоило сильнее, чем медицинская карта.

На лбу у него была повязка. Рука с капельницей лежала поверх одеяла. Лицо бледное, под глазами тени. Но взгляд — ясный. Тот самый. Внимательный, собранный, оценивающий.

При виде дочери он попытался приподняться.

— Не смей, — сказала Василиса с порога.

Отец замер.

Степан тихо поставил пакет на стул.

— Доброе утро, Саша.

Александр перевёл взгляд на него.

На повязку на руке.

На разбитую губу.

Потом снова на глаза.

— Стёп.

В комнате повисла тишина.

Василиса вдруг остро почувствовала: у этих двоих своя история. До неё. До Студёного. До поцелуев и гусей. История, где один спас другого, потом оба молчали, а теперь их прошлое проросло в её жизнь.

Отец первым нарушил молчание:

— Спасибо, что привёз её.

Степан ответил спокойно:

— Она сама решила ехать.

Александр посмотрел на Василису.

И в его взгляде мелькнуло что-то новое.

Признание.

— Знаю.

Василиса подошла к кровати, осторожно обняла его, стараясь не задеть бок. Отец здоровой рукой прижал её к себе.

Всего на секунду он перестал быть Александром Королёвым.

Стал папой.

Тёплым.

Живым.

Очень уставшим.

— Ты меня напугал, — прошептала она.

— Знаю.

— Очень.

— Прости.

Она закрыла глаза.

Это слово за последние дни прозвучало много раз. От всех. От отца, от Степана, от Киры, даже от обстоятельств, если бы они умели говорить.

Но именно сейчас оно стало нужным.

— Не делай так больше, — сказала она.

— Постараюсь.

Она отстранилась и посмотрела на него строго.

— Пап.

— Не буду.

— Лучше.

Он слабо улыбнулся.

— Командуешь как бабушка.

— Училась у лучших.

Василиса достала из пакета термос.

— Бульон.

— Слава Богу.

— Пирожки.

— Я люблю Марию Петровну.

— Запеканка.

— Я готов переписать на неё часть имущества.

— Носки.

Отец замер.

— Что?

Степан отвернулся к окну, но Василиса видела, что он улыбается.

— Носки, — повторила она. — Бабушка сказала, в больнице нужны.

Александр несколько секунд смотрел на серые шерстяные носки с синими полосками.

Потом очень серьёзно сказал:

— Это лучшие носки, которые я видел.

Василиса рассмеялась.

И напряжение в палате немного отступило.

Они поговорили о деле после того, как отец поел.

Александр настоял на этом сам — видимо, бульон вернул ему не только силы, но и деловой инстинкт. Степан закрыл дверь палаты. Василиса села на стул рядом с кроватью. Пакет с носками стоял на тумбочке, странно контрастируя с разговором о преступных схемах.

— Сомов не главный, — сказал Александр.

— Мы поняли, — ответил Степан. — По файлам видно, что он связующий.

— Главный сейчас Белов.

Степан застыл.

Имя упало тяжело.

Роман Белов.

Партнёр.

Человек из прошлого.

Человек, чья подпись стояла в документах по рейсу грузовика.

Василиса посмотрела на Степана.

Его лицо стало жёстким.

— Он жив? — спросил он.

Александр кивнул.

— И всё это время был ближе, чем мы думали.

— Где?

— В областном центре. Под другой фамилией, через подставных лиц управляет логистической компанией. Сомов работал на него.

Степан медленно выдохнул.

— Ты знал?

— Подозревал. Доказательств не хватало. Флешка — часть архива. Остальное я передал человеку в Москве. Если со мной что-то случится, материалы уйдут в несколько инстанций.