— Прости.
Он звучал слабее, чем обычно.
И это пугало сильнее.
— Мы посмотрели флешку, — сказала она.
На том конце стало тихо.
— Со Степаном?
— Да. И Ниной.
— Нина теперь тоже в курсе?
— Пап, по-моему, скоро вся деревня будет в курсе, потому что вся деревня вчера ловила Сомова.
Отец тихо выдохнул.
— Студёное всегда было надёжнее моей службы безопасности.
— Это не смешно.
— Знаю.
Василиса посмотрела на мокрое поле за загоном.
— Там папка про аварию. Про Белова. Про Сомова. Степан увидел.
— Как он?
Она обернулась.
Степан стоял у офиса, говорил с Кирой и Ниной. Плечи прямые. Лицо собранное. Но теперь Василиса знала, сколько усилий стоит эта собранность.
— Держится.
Отец молчал.
Потом сказал:
— Я должен был рассказать ему раньше.
— Почему не рассказал?
— Потому что доказательства были неполными. Потому что Белов исчез. Потому что Сомов прикрывался людьми повыше. Потому что я думал, что сначала добью их, а потом принесу Степану готовую правду.
— И снова решил всё один.
— Да.
— Пап.
— Знаю.
Она устало усмехнулась.
— Ты хотя бы понимаешь, как это звучит?
— Как семейная болезнь.
— Именно.
На том конце послышался тихий смешок, который тут же оборвался болезненным вдохом.
— Не смей смеяться, — сказала Василиса.
— Слушаюсь.
Она прислонилась к забору.
— Кира тоже связана с Сомовым.
— Я подозревал.
— И не сказал?
— Вася…
— Ладно. Не продолжай. Я уже поняла. Сложно, опасно, не по телефону, ты хотел как лучше.
Отец вздохнул.
— Я заслужил.
— Да.
— Кира может быть полезна. Если даст показания, это свяжет Сомова с попыткой давления на Степана и с твоим местонахождением.
— Она готова.
— Хорошо.
Пауза.
Потом отец сказал тише:
— Ты была очень смелой вчера.
Василиса почувствовала, как горло сжалось.
— Я была очень испуганной.
— Это не исключает смелость.
Она молчала.
Слова отца вдруг оказались слишком важными.
Не “ты должна была сидеть дома”.Не “зачем ты поехала”.Не “я же говорил”.
А “ты была смелой”.
— Спасибо, — сказала она.
— И Вася?
— Да?
— Я видел, как Степан смотрит на тебя.
Сердце споткнулось.
— Пап…
— Я не буду сейчас читать лекцию.
— Правда?
— Очень хочу. Но не буду.
Она невольно улыбнулась.
— Прогресс.
— Сомнительный. Мне больничные обезболивающие помогают быть мудрее.
— Может, попросить рецепт на будущее?
— Не дерзи раненому отцу.
— Не манипулируй раной.
Он тихо рассмеялся, потом серьёзно сказал:
— Он хороший человек.
Василиса посмотрела на Степана.
Тот как раз повернулся в её сторону. Их взгляды встретились через двор.
— Знаю.
— Но хороший человек тоже может ошибаться.
— Тоже знаю.
— И ты можешь.
— Пап.
— Всё, молчу.
— Не молчи. Просто не решай за меня.
На том конце была пауза.
Потом отец сказал:
— Учусь.
Василиса закрыла глаза.
Вот это слово сегодня, кажется, стало общим для всех.
— Мы все, — сказала она.
К полудню ферма превратилась в штаб окончательно.
Участковый приехал за записями Киры. Нина составила список всех, кто видел машины Сомова в деревне. Мишка отвечал за чай и чувствовал себя секретным агентом. Ваня дважды приезжал “просто спросить, нужна ли помощь”, но всем было понятно, что он хочет ещё раз рассказать, как упал на преступника.
Тётя Зина привезла пирожки, мазь для руки Степана и три слуха, два из которых оказались удивительно близки к правде.
— Народ волнуется, — сообщила она, ставя корзину на стол. — Но я сказала, что всё под контролем.
Василиса медленно повернулась к Степану.
— Это заразное.
Он поднял руки.
— Я не говорил.
— Но выражение лица у вас такое же.
— Пытаюсь излечиться.
Тётя Зина посмотрела на них двоих, прищурилась и сказала:
— Ага.
Василиса насторожилась.
— Что “ага”?
— Ничего. Просто у вас теперь лица другие.
Степан устало произнёс:
— Зина.
— А что? Я молчу.
— Вы не умеете.
— Зато стараюсь.
И ушла к Нине обсуждать, кому именно в деревне можно доверять, а кто “слишком любит городские машины”.
Кира оставалась в стороне.
Она дала показания, переслала переписки, записала несколько голосовых пояснений. После этого стояла у ворот, будто не знала, имеет ли право зайти обратно.
Василиса видела, как Степан подошёл к ней.
Не слишком близко.
Между ними было прошлое.
И теперь оно наконец выглядело прошлым.
Они говорили недолго. Василиса не слышала слов, только видела, как Кира сначала плачет, потом кивает. Степан не обнимает её. Не касается. Но говорит спокойно.
Когда Кира уехала, Степан вернулся к офису.
Василиса стояла у крыльца.
— Вы в порядке? — спросила она.
Он остановился рядом.
— Да.
— Правда?
— Не совсем.
Она кивнула.
Честнее, чем “да”.
— Она любила вас.
— Того, каким я был.
— А вы?
Он посмотрел на дорогу, по которой уехала машина Киры.
— Я когда-то любил ощущение, что рядом с ней моя старая жизнь ещё не развалилась.
Василиса подумала.
Потом сказала:
— Это не одно и то же.
— Нет.
Он повернулся к ней.
— Ревнуешь?
Вопрос мог бы прозвучать шутливо.
Но не прозвучал.
Василиса решила быть честной.
— Да.
Степан замер.
Похоже, такой ответ он ожидал меньше всего.
Она подняла подбородок.
— Немного. Некрасиво. Нелогично. Но да.
Его взгляд стал мягким.
— Спасибо.
— За ревность?
— За честность.
Она скрестила руки на груди.
— Не привыкайте. Я могу снова стать неприятной.
— Я и к этому уже привык.
— Хам.
— Почти комплимент.
Она хотела ответить, но Степан вдруг стал серьёзнее.
— Кира — прошлое, Лиса.
Василиса почувствовала, как внутри стало тихо.
— А я?
Он смотрел на неё долго.
Потом сказал:
— А ты — то, что происходит сейчас. И из-за чего я впервые за долгое время думаю не только о том, что потерял.
Слова были простыми.
Без красивости.
Но они ударили сильнее любого признания.
Василиса не сразу смогла ответить.
— Это звучит опасно, — сказала она наконец.
— Так и есть.
— И всё ещё плохая идея?
— Очень.
— Но?
Он чуть улыбнулся.
— Но я уже говорил.
— Повторите.
— Не хочу отказываться.
Она шагнула ближе.
Совсем немного.
На ферме было слишком много людей, слишком много глаз, слишком много слухов. Мишка наверняка где-то рядом притворялся, что чинит ведро. Тётя Зина могла материализоваться из воздуха. Нина обладала периферийным зрением уровня хищной птицы.
Но Василисе вдруг всё равно захотелось коснуться Степана.
Она просто взяла его за здоровую руку.
На секунду.
Пальцы сомкнулись.
Степан посмотрел вниз.
Потом на неё.
И это короткое касание оказалось почти интимнее поцелуя.
Потому что было не про бурю.
А про выбор при дневном свете.
К вечеру Василиса вернулась к бабушке одна.
Степан остался на ферме — передавать участковому копии файлов, говорить с отцом по телефону и, как он выразился, “проверять, не сгорит ли компьютер от количества чужих грехов”.
Она шла по деревне медленно.
Студёное уже знало всё.
Ну, или почти всё.
Женщины у магазина смотрели на неё с уважением и ужасным любопытством. Ваня махнул с велосипеда так, будто они вместе прошли войну. Архип встретил её у ворот и почему-то не попытался напасть.
Просто стоял и смотрел.
— Что? — спросила Василиса. — Я сегодня официально заслужила пропуск?
Гусь гоготнул.
