Ратник рядом зло выругался.

Но Борислав даже не дрогнул. Он смотрел только на движения Глинского. Продолжал работать двуручником, блокируя удары, и каждый раз Возмездие возвращало часть энергии обратно. Тело Глинского продолжало вздрагивать, вот только Ярость глушила боль.

Борислав пропустил ещё один удар, на этот раз в бедро, и вскользь. Доспех выдержал, но Борислав поскользнулся. Он рухнул на правое колено. Глинский тут же обрушил сверху удар, от которого двуручник Борислава загудел. Глинский ударил ещё раз. Борислав встал, даже под ударами, но двигался он уже медленнее. Кровь текла из-под его наплечника и капала с локтя.

Я считал каждое мгновение. Ярость Глинского должна была вот-вот закончиться. Чем бы ни был накачан мятежник, у человеческого тела был предел. Борислав тоже считал. Я это знал, потому что он перестал контратаковать и только блокировал, экономя каждое движение. Он не тратил ни капли лишней ауры и сжимал её в клинке.

Глинский замахнулся для очередного удара, и в этот момент его тело сместилось в сторону. Одно мгновение, когда мышцы не выдержали, когда Ярость резко закончилась. Борислав тут же качнулся вперёд, и его двуручник взметнулся вверх от земли.

Клинок ослепительно вспыхнул белым, и на мгновение показалось, что прямо перед глазами вспыхнуло новое солнце. Глинский вскинул меч, Красный щит мигнул перед ним, вот только Сокрушение прошило красный щит насквозь. Алые осколки брызнули в стороны.

Борислав разрубил Глинского от паха до плеча. Рот мятежника открылся, но с его губ сорвалось только бульканье. Глинский рухнул на спину, его правая рука дёрнулась. Пальцы искали выпавший клинок, но так и не нашли. Борислав возвышался над ним. Он вновь воткнул острие двуручника в землю. На мече, на доспехе, на траве вокруг и на сапогах смешалась своя и чужая кровь, так что отличить её было невозможно. Грудь Борислава ходила ходуном.

Глинский замер и больше не шевелился. Ровно так же замерли шесть тысяч человек на двух берегах маленькой речушки. Никто не издавал ни звука, только ветер шуршал по траве и изредка ржали лошади.

Условия поединка были простыми, и Стрешнев дал слово.

Борислав опёрся на двуручник и посмотрел на мятежные ряды.

С того берега донёсся протяжный звук горна. Но вместо отступления мятежная армия качнулась и двинулась к воде.

Борислав лишь слабо усмехнулся. Звук горна ничуть его не удивил, он и не думал, что мятежники сдержат слово.

Правый бок жгло от ранения, а по броне была размазана своя и чужая кровь вперемешку. Тело Глинского лежало всего в паре шагов, лицом вверх с открытым ртом и медленно мутнеющими глазами. Умер он быстрее, чем заслуживал.

Горн протрубил во второй раз. Низкий звук заставил вибрировать вспаханную от аурных техник землю. И мятежный строй на противоположном берегу пришёл в движение.

Борислав посмотрел на свой берег. Шестьдесят шагов до имперской линии, может семьдесят. Рукой подать, даже в ослабленном от поединка состоянии. Особенно бегом. Вот только бежать он не собирался.

Борислав вытащил двуручник из земли, закинул на плечо и просто пошёл обратно. Тем же шагом, каким шёл сюда. Земля хлюпала под тяжёлыми шагами. Белая аура Медведя вспыхнула вокруг него. Белое свечение обволокло его фигуру, и каждый ратник на имперском берегу мог видеть, как их командир спокойно идёт обратно.

Кто-то из первого ряда подался вперёд, хотел выбежать навстречу и помочь командиру. Сосед схватил его за плечо и дёрнул назад.

— Стой. Он сам дойдёт.

И Борислав дошёл. Поднялся по берегу, прошёл сквозь расступившийся первый ряд и встал на своё место в центре линии. Двуручник перед собой, остриём вниз. Все еще тёплая кровь капала с лезвия на траву.

— Ну? — Борислав посмотрел на строй слева и справа. — Чего уставились? Поднять щиты!

Строй грохнул. Щиты вскинулись, копья выдвинулись вперед. Линия стала стеной.

Мятежная пехота уже входила в воду. Сотни ног подняли со дна муть, и речка, которая три дня была границей, стала дорогой. Они шли плотно, щит к щиту, в три ряда, и впереди строя шагали вольные ратники с медленно светящимися аурами. Вот только Глинского среди них уже не было.

Первая волна ударила в имперский центр через мгновения после очередного горна.

Борислав принял удар лично, плечом к плечу со своими ратниками. Двуручник описал дугу и снёс башку первого мятежника, пересёкшего береговую линию. Тело вольного ратника отлетело назад, в воду, в набегающих, и ему вслед полетели Аурные клинки и дальнобойные техники. Вмиг ряды мятежников завязли в месиве из мокрой травы и речной грязи и превратились в кучу-малу. Борислав использовал Очищение.

Его рана под наплечником все ещё кровила. Нижние слои одежды промокали от пота и собственной крови, но эта боль не мешала ему сражаться. Очищение должно было уберечь от скверны или прочей дряни.

Справа от него встал Стёпка, тот самый молодой ратник-гонец, которого Борислав запомнил ещё по прошлому бою. Парень был бледный и держал щит обеими руками, потому что руки тряслись, но он стоял. Левее сомкнулись два ветерана-Волка, и линия загустела.

Мятежники лезли через речку непрерывно. Вода была по колено, дно каменистое и скользкое, и первые ряды спотыкались, падали, поднимались и шли дальше по телам тех, кто уже больше никогда не поднимется. Мутно-серая речушка стала бурой. Потом красной.

Борислав держал центр. Его двуручник работал как маятник: удар слева, удар справа, иногда короткий тычок остриём, когда враг подбирался слишком близко. Белый щит он больше не ставил, резервы ушли на поединок, и сейчас он выбрал не личные техники, а Твердыню. Белая аура засветилась и растеклась по окружающим ратникам. Ряд за рядом. Ратники вокруг активнее замахали мечами, раздались яростные крики. Они крепче стояли, быстрее реагировали, и никто из них не мог бы объяснить почему. Просто рядом с Бориславом биться было легче.

Ауры вспыхивали с новой силой и затухали. В воздух взвился град стрел и Борислав укрылся за щитом вместе со Стёпкой. Он отбил две стрелы двуручником прямо на ходу и вновь возвысился среди своих бойцов.

Мятежники откатились, перегруппировались и полезли снова. Борислав стоял, и рана под наплечником перестала кровить, потому что кровь запеклась. Боль осталась, и он перестал её замечать.

Стёпка рядом с ним получил удар копьём в бок, под рёбра. Борислав увидел, как парень согнулся, как из его рта пошла кровь, и как он всё равно поднял щит и сделал шаг вперёд. Потом ещё один шаг. Но его ноги подкосились и он упал лицом вниз.

Борислав переступил через его тело и продолжил драться.

Центр держался. Пока держался.

Илья Булатов смотрел на Глинского из седла. Тело мятежного богатыря лежало в грязи у брода, и с позиции кавалерийского командира оно выглядело маленьким. Борислав уже уходил по берегу, не оборачиваясь, и белая аура разгоралась вокруг его силуэта.

Булатов ожидал другого исхода. Не то чтобы он верил в победу Глинского, нет. Но он надеялся, что поединок решит дело. Что проигравший уйдёт, как договорились. Что слово, данное перед шестью тысячами свидетелей, будет стоить хоть что-то.

Потом затрубил горн. И Булатов всё понял про Стрешнева, раз и навсегда.

Мрак стоял под ним неподвижно. Жеребец не реагировал на горн, на крики, на грохот щитов, на запах крови, который уже плыл над полем. Его чёрные глаза, без белков, без блеска, смотрели вперёд, и всадники, стоявшие ближе всего к Булатову, старались не коситься на эти глаза, потому что от них становилось тошно.

— Командир, — окликнул его сотник Рябов, подъехав справа. — Пехота пошла. Нам тоже пора?

Булатов молчал. Он смотрел, как мятежная пехота хлынула в речку, как вода поднялась от тысяч сапог, как первые ряды достигли имперского берега и налетели на стену щитов. Глинский ещё лежал у брода. Никто не потрудился оттащить тело.