Я подошёл к однорукому, он только нахмурился.

— Судя по тому, что слышно в городе, — продолжил говорить он, — совсем скоро Георгий ударит по мятежникам.

— Большого сражения не избежать, — безразлично пожал плечами я. — Ни мне, ни тебе.

Олаф только едва заметно усмехнулся. А затем я снял Полог. Звуки леса вернулись, и холодный ветер принялся неприятно забираться под одежду. Я накинул куртку и вместе с одноруким двинулся обратно к городу.

По пути я рассказал ему о Зарецком и тварях в лаборатории, описал ему бой с химерой так, чтобы он представлял, с чем мог столкнуться. Олаф слушал молча, только изредка задавал уточняющие вопросы. В основном только хмурился сильнее и сильнее.

— Если на поле боя выйдет десяток химер, — пришёл к логичному выводу он, — и несколько сотен монстров, то даже Вороны с ними не справятся. Нужны Медведи или очень крепкие Волки, работающие в связке. И магия.

— Будем работать с тем, что есть, — ответил я.

Мы тем временем вернулись в город и разошлись около бани. Олаф пошёл к Луне, а я направился в казармы в цитадели, чтобы привести себя в порядок.

Так как времени до вечера было ещё полно, я решил пораньше забрать Зарецкого из лазарета. Пантелеймон встретил меня, как обычно, в белой робе, только его седые волосы были завязаны в хвост. А поверх белой робы был надет измазанный фартук.

Он выделил мне буквально один момент. Лазарет Ордена был заполнен ранеными после последней стычки на Красном броде. Все уже знали, что в этой битве цесаревич проиграл Булатову.

Пантелеймон вытер руки о грязный фартук и быстро произнёс:

— Мана у твоего друга восстановилась до половины. Последствия истощения удалось почти полностью устранить, но перенапрягать Константина нежелательно ещё как минимум неделю.

— Он будет работать с документами, — честно сказал я главному лекарю. — Не драться.

— Хорошо, — отозвался Пантелеймон. — У меня пока всё.

Задерживать его я не стал, и мы быстро попрощались.

Зарецкий ждал меня у выхода из своей палаты. Одет он был в чистую одежду из запасов Ордена, и без щетины он выглядел значительно лучше, чем в любой момент после нашей встречи в Кривичах. Бледность ещё оставалась, но глаза были ясными, а в движениях была жизненная сила.

Завидев меня, правда, Зарецкий эту живительную силу начал медленно терять.

— Куда идём на этот раз? — вздохнул он, когда я приблизился.

— Знакомиться, — коротко ответил я.

Зарецкий подозрительно прищурился, пытаясь понять, в чём подвох.

— А… — он сделал небольшую паузу, — собственно, с кем?

— Как с кем? — переспросил я. — С твоим новым начальством.

Мы с Зарецким прошли по цитадели и очутились перед небольшим складом-лабораторией. Я открыл дверь. Агата стояла за рунным столом и варила что-то в нескольких пробирках, рядом стоял глиняный горшок, из которого шёл белый дымок. Алхимик заметила меня, а затем с интересом посмотрела на Зарецкого за моим плечом. Я зашёл внутрь, вслед за мной и Зарецкий.

— Агата, — сказал я, отступая в сторону. — Алхимик отряда, отвечает за снабжение и зелья. Она тоже слуга рода.

Зарецкий вошёл и остановился посреди комнаты. Он медленно осмотрел небольшое складское помещение. Задержал взгляд на длинном столе с пятнами от реактивов, на полках со стеклянными склянками и мешочками, а также развешанными пучками трав под низким потолком. В воздухе пахло полынью и чем-то кислым.

— Константин Зарецкий, — представил я мага. — Маг ранга Волхв, исследователь и специалист по защитным заклинаниям.

Зарецкий немного картинно поклонился Агате, заставив девушку усмехнуться. Несколько мгновений они молча оценивали друг друга.

Зарецкий первым нарушил тишину, указав ладонью на полку со Стальной жилой.

— Это ваша работа? — спросил Зарецкий.

— Моя, — отозвалась Агата.

— Угу, — пробормотал Зарецкий и подошёл ближе. — Основу стабилизировали через настаивание?

— Тройное, — ответила Агата. — С промежуточной фильтрацией через лунную соль и песок.

Зарецкий потянулся к склянке, но его рука замерла на полпути.

— Тройное? — повторил он тихо, и в его голосе прозвучало уважение. — Нестандартно. Академический протокол предписывает двойное с финальным нагреванием на открытом огне.

Агата сложила руки на груди и цокнула языком.

— Мне нужно было девяносто процентов чистоты, — невозмутимо сказала она, проигнорировав фразу об академии. — Двойной фильтрации не хватило бы.

— И вы просто… — задумчиво проговорил Зарецкий, — добавили третий цикл?

— Не просто, — покачала головой Агата. — Месяц экспериментов, четырнадцать неудачных зелий.

Зарецкий снял склянку с полки, поднёс её к глазам и посмотрел на свет. Жидкость внутри была прозрачной, с лёгким серебристым отливом, без осадка.

— Очень чисто, — похвалил он. — Да, при тройном настаивании. А как у вас решилась проблема с расслоением?

— Капля живицы, — ответила Агата. — Сработала как связующее звено и на конечный состав никак не повлияло.

— Нетривиальное решение.

Зарецкий поставил склянку обратно и посмотрел на Агату так, как профессор обычно смотрел на ученика. Притом на выдающегося.

— Где вы учились? — поинтересовался Зарецкий.

— Нигде, — тон Агаты стал холодным. — Работала недолго при аптеке, потом лекарем в обозе, а потом…

Агата прервалась и задумчиво посмотрела на меня.

— А вы? — спросила она Зарецкого.

— Имперская академия магических наук, — машинально ответил Зарецкий, — кафедра прикладной защиты и анализа заклинаний.

Он тут же дёрнулся, поняв, что его слова прозвучали как попытка произвести впечатление на человека, который уже произвёл впечатление на него.

— Красиво, — оценила Агата без всякой иронии. — И чему там учат в плане прикладной алхимии?

Зарецкий тут же засветился и посмотрел на Агату с блеском в глазах.

— Это, — спросил он, — серьёзный вопрос?

— Конечно, — отозвалась Агата.

И тут Зарецкого понесло. Он принялся объяснять что-то про защитные контуры, их связи с активными алхимическими основами при использовании пепла чёрного дуба, температурные перепады, полевые условия и многое другое. Агата слушала внимательно, переспрашивая в конкретных местах, и через несколько мгновений они уже оба стояли за рунным столом, где Зарецкий чертил небольшие диаграммы. Агата в это время делала пометки в своём журнале и едва заметно улыбалась.

Ни Агата, ни Зарецкий не обращали внимания ни на что вокруг и уж тем более на меня. А для меня их разговоры не имели никакого практического значения, так что я оставил этих двоих, тихо вышел наружу и прикрыл за собой дверь. Моего ухода они тоже не заметили.

Из лаборатории я сразу же направился в кузню Ордена. Она располагалась в нижнем дворе цитадели. Небольшое каменное здание с широкими воротами и трубами, из которых постоянно тянулся серый дым. Внутри, как всегда, оказалось жарко, горело три горна, и за ними одновременно работали кузнецы-ученики. Стук молотов по наковальням отдавался громом в ушах.

Старшего кузнеца Демида я уже знал, и нашёл его быстро. Он был приземистым, широкоплечим, с обожжёнными предплечьями. А руки его выглядели так, будто сами были выкованы из того же металла, с которым он работал. Он принял у меня треснувший клинок и вынес тот же вердикт, что мне выдали в Кузовке.

— На перековку, — сурово сказал он. — Если чинить, то разобьётся как пить дать.

— Сколько работа займёт по времени? — спросил я.

Демид посмотрел на заготовки у стены, на десятка полтора клинков в разных стадиях работы, а потом на своих учеников.

— Дней пять, может, неделя, — оценил сроки он. — Перед боем у меня заказов всегда больше, чем свободных рук.

— Понял, — отозвался я и сунул кузнецу несколько монет. — Сделай, как надо.

— Плохо не умею, — без тени улыбки ответил Демид.

Затем он положил клинок на верстак, я же вышел из кузни и пошёл к казармам.