Я очнулся в полной темноте. На грудь и ноги тяжело давили камни. Глаза слиплись и отказывались открываться. Пыль забила горло, и первый же вдох вызвал кашель, от которого рёбра прострелило такой болью, что я на мгновение забыл обо всём остальном.

Я постарался двинуть рукой, левая сторона тела тут же отозвалась жжением и болью. Я медленно поднёс пальцы к лицу и протёр глаза. Когда я наконец смог открыть их, ничего не изменилось, темнота была полной.

Лампы на мане оказались либо разрушены, либо обесточены после разрушения ядра. Я жадно вдыхал горячий воздух, в котором чувствовался запах горелого камня и алхимических составов с лабораторных уровней выше.

По лицу сочилось что-то тёплое и липкое. Я двинул правой рукой и нащупал камень рядом с головой, он оказался острым и сколотым. Запястье тут же отозвалось тупой болью. Правая нога оказалась в порядке, а вот левая щиколотка сразу ответила резкой болью, сузив мир до одной точки на несколько мгновений, пока я не взял дыхание под контроль.

Коготь химеры зацепил сухожилие в момент переноса. Белая вспышка забрала моих соратников, а вот я не успел и всё ещё был в зале. Или в том, что от него осталось. Я потянулся к чёрной ауре внутри и не нашёл ничего. Она не была подавлена или заблокирована, просто у меня не осталось сил. Бой с химерой и техники на полной мощности выжгли чёрную ауру до дна. Каналам и ядру нужны были часы отдыха, прежде чем они начнут заполняться заново. Только подвеска на груди, под покорёженной броней и изорванной одеждой, всё ещё слабо теплилась.

Я ощупал пространство вокруг себя: камень сверху, камень по бокам и только справа небольшая щель, там, где завал не до конца сомкнулся. Слева, между мной и стеной, было что-то большое и мягкое, принявшее на себя основной вес камня. Без ауры в темноте ориентироваться было намного сложнее. Я пошарил пальцами и почувствовал густую, спутанную шерсть, вязкую от чёрной крови.

Химера.

Именно её туша оказалась между мной и основной массой обрушившегося потолка, и благодаря размерам монстра я оказался в кармане между камней. Тварь, которую я пытался убить, спасла мне жизнь тем, что была слишком большой и не позволила камням добраться до меня.

Я пошарил вокруг и почувствовал рукоять клинка. Правый оказался цел и привычно лёг в ладонь, а вот левый треснул. Для боя не годится, но как рычаг или опора сойдёт. Я решил оставить оба.

Чтобы выбраться из кармана, мне потребовалось больше времени и сил, чем хотелось бы. Я смещал камни по одному, проверял всё на устойчивость, прежде чем протискиваться дальше или переносить вес. Я прислушивался к звукам, осыпался ли завал или оставался стабилен.

Изодранная щиколотка превращала каждое движение в адскую боль. Опираться на неё было можно, но сухожилие не держало нагрузку совсем, и ни о каких рывках или бросках речи не шло. Я кашлял от поднимающейся пыли и, даже выбравшись наружу, не смог вдохнуть свободно.

Выбрался я в коридор, а не в зал ядра. Это был соседний проход. Пот облеплял всё моё тело, хотя воздух здесь был немножко чище, а жар слабее. В дальнем конце коридора всё ещё горела бледно-голубоватая лампа на мане. Источник энергии ещё не успел иссякнуть от разрушения.

Я поднялся на ноги, опираясь на клинки. Рёбра тут же возразили, а щиколотку объяла резкая боль. Я медленно захромал, упираясь треснувшим клинком в пол как тростью, и двинулся к лампе.

Объект Ковена медленно умирал вокруг меня. Уровни выше пострадали меньше, чем зал ядра, разрушение распространялось вверх слой за слоем. Часть коридоров была завалена, другие оставались проходимыми. Некоторые лампы всё ещё горели, хотя было понятно, что вскоре погаснут.

Я медленно пробирался через последствия нашей диверсии. В одном из коридоров лежал изменённый волк, мёртвый. Каменная плита размозжила ему хребет. Его глаза всё ещё были открыты, и даже в смерти в них оставался блеск остаточной маны.

Дальше, прислонившись к стене, сидел один из исследователей. На руках и лице у него были ожоги от выброса энергии ядра, он не дышал. Прежде чем я добрался до лестницы, я нашёл ещё три тела. Два ковенских в робах, они, судя по порезам и ранам, были убиты тварями, а не камнями. А рядом лежал изменённый пёс, мелкий и мёртвый от множества ударов клинками. Кто-то с ним дрался и победил или, по крайней мере, выжил достаточно долго, чтобы уйти.

Я начал медленно подниматься по лестнице. Где-то приходилось прыгать на одной ноге, где-то перешагивать завал, а кое-где пригибаться и пробираться на карачках. Между третьим и вторым уровнями я встретил одного уцелевшего мага. Он медленно, ничего не понимая, спускался вниз, когда я поднимался наверх. Это не имело смысла, но я всё понял, когда увидел его лицо.

Маг был дезориентирован, его лицо изрезано осколками камня и залито успевшей подсохнуть кровью. Он шёл не в ту сторону, потому что потерял ориентацию в дыму и гаснущем свете. Молодой, лет двадцати пяти, в исследовательской одежде, а не в боевой, с коротким клинком в правой руке, он держал его как слепой держит палку.

Под моими ногами захрустели камни. Он остановился. Я тоже. Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Одни и те же мысли были в голове: стоило ли драться? Моя аура была на нуле, левая щиколотка не сможет выдержать выпады, а рёбра грозились превратить любое резкое движение в последнее.

Молодой маг-исследователь свернул налево, оставив меня одного на площадке. Я же медленно поднялся выше и пошёл направо.

Наружу я выбрался через боковой проход, который вёл во внутренний двор, через один из служебных входов. Главный коридор к воротам был полностью завален, я видел стену из камней и балок там, где коридор раньше поворачивал к выходу. Я протиснулся через покорёженные двери во двор.

Первые лучи солнца показались из-за горизонта над стеной крепости. Двор был пуст. Стражники, ворота — всё исчезло. Коновязь, к которой мы привязывали лошадей, оказалась вырванной из камня, лошади явно запаниковали и сорвались, утащив за собой столбы.

Во дворе лежала перевёрнутая тележка, вокруг которой было разбросано снаряжение. В окнах главного здания горел огонь, и оранжевый отсвет метался по двору. Я покопался в остатках снаряжения, даже несмотря на медленно заполнявший все вокруг дым. Мне удалось кое-как перевязать раны, наскоро.

Я вышел через ворота. Никто меня не остановил, потому что останавливать было просто некому.

Озеро блестело впереди, тёмное и плоское, от него всё так же воняло. Между воротами и лесом лежала всё та же чёрная корка, жёлтая пыль и редкая растительность. Сапоги хрустели с каждым шагом, но мне было не до того. Каждое движение отзывалось болью и требовало отдельного усилия. Треснувший клинок помогал двигаться.

Я вспомнил слова купца Бурова о небольшом закутке, где караваны частенько останавливались на привал. Он должен был быть восточнее озера, между лесом и болотом, на старой вырубке. Вот только пешком, раненому, без ауры, такое путешествие было едва ли под силу.

С каждым новым шагом я крепче и крепче стискивал зубы, боль становилась всё сильнее, но я шёл. Местность менялась по мере удаления от лаборатории Ковена, превратившейся в руины. Воздух становился чище и больше не отдавал горечью, чернота сменилась обычной почвой, растительность потихоньку возвращалась. Появился кустарник, а после редкие сосны.

Каждый вдох и выдох был хрипом.

Не знаю, сколько я шёл, но вскоре услышал журчание ручья. Я рухнул рядом, прямо на землю, и опустил голову в ледяную воду. Я пил долго и жадно, холод растекался по горлу и груди. Я вынырнул, мотнул головой, отчего перед глазами побежали мурашки, и сел на берегу, облокотившись на старый пень.

На дне ядра, где-то в запасах, появилось несколько маленьких искорок чёрной ауры. Я использовал их и потянулся к Метке.

Поисковая техника работала, а значит, Ярослава была живой. Судя по следу, она была где-то на северо-западе, далеко, на самом краю моего восприятия.