— Слева! — заорала Ярослава.

Змея с тяжёлым хвостом прошла сквозь наш левый край, смела четырёх пехотинцев как щепки, хвост взмыл в воздух, и удар заставил землю задрожать. Один из ратников Артёма не успел уйти — булава попала ему в бок, и звук был такой, что я услышал его даже сквозь шум боя.

Ярослава рванула к твари, алый клинок мерцал в её руке, а глаза ярко засветились аурой. Она принялась рубить по чешуе, участок за участком. Тварь дёргалась, хвост дёргался, Ярослава едва уходила от него каждый раз.

Громов зашёл с другого бока. Он использовал Живой щит на Ярославу, и зелёная аура начала обтекать её и защищать от атак. Сам же Громов навалился корпусом на хвост, прижал его к земле всем весом и вспыхнул зелёным. Каменная стойка Громова сделала его недвижимым и защищала от урона.

Ярослава всё била и била. У Громова кровь шла по предплечью. Оба дышали тяжело.

Сверху захлопали крылья. Две тени метнулись вниз, к Громову, но я оказался быстрее. Аурный клинок засвистел в воздухе, и мохнатая башка первой твари покатилась по земле. Вторая тень взвилась в воздух, чувствуя угрозу.

И тут же рухнула вниз. Я едва ушёл в сторону, крылатая тварь прошла в метре. Кожаные перепонки, крючья вместо лап.

— Сука, — выругался я.

Аурная стрела прошила её крыло. Вторая ударила в бок. Тварь дёрнулась, попыталась взлететь, но я рванул ближе и добил её ударом в грудину.

— Ещё две! — крикнул Соловьёв. — Ушли на тот берег!

Значит, к мятежникам. Я бросил быстрый взгляд на ту сторону. Там две крылатые твари налетели на собственную пехоту.

Я добивал последнего волка, когда понял, что звук изменился. Гул с востока стих. Разрыв на холме дёрнулся, сжался и погас. Оттуда больше не лезло монстров.

Я остановился.

Поле вокруг было усеяно тварями и людьми вперемешку. Не только наши — мятежники тоже лежали, те, кого достали крылатые и те, кого смял хвост змеи, пока она шла через брод. Ковен запустил своё оружие в сторону имперцев, а оно убивало всех подряд.

Мятежники на том берегу это тоже поняли.

Правый фланг лопнул первым. Не от нашего давления, а потому что люди увидели, что за них никто не вступился. Они испугались монстров и побежали. Центр продержался ещё немного, пока Борислав не перешёл речку. Его белая аура ярко светилась над полем. Ратники под его началом сражались без страха и рвались вперёд, сминая всех и вся.

Конница Булатова исчезла за холмом. И последнее, что я видел это чёрный силуэт Мрака на фоне серого неба.

Маркова я так и не увидел. Он, скорее всего, остался где-то у Разрыва, или тоже бежал. Кому-кому, а ему исход битвы был не важен. Своё оружие он испытал. Телеги с контейнерами стояли на том берегу опрокинутые, в потёках жёлтой жижи.

Бой кончился.

Вода всё ещё плескалась, теперь уже бурая. Но она едва ли заглушала стоны раненых. Моё сердце бешено колотилось, броня потрескалась, а ладони всё ещё намертво сжимали рукояти клинков.

Иван сидел у телеги с рукой на перевязи и молчал. Пантелеймон осматривал плечо, глянул на меня поверх очков.

Ярослава стояла рядом. Её ярко-красные глаза медленно затухали. Меч убран, правая рука в крови по локоть, левая висит. Пальцы не шевелились. Вокруг неё лежало пол десятка тварей, и самый ценный трофей — змея.

Громов сидел на траве и зажимал предплечье. Совсем бледный, использовал почти всю ауру для защиты других. Он только махнул мне рукой, показывая, что всё в порядке.

Соловьёв стоял на пригорке. Пустой колчан валялся у его ног.

Имперцы и ополченцы вокруг добивали копьями ещё дёргающихся монстров. Их страх никуда не делся, но сегодня они победили.

Из Воронов Артёма уцелело всего двое. И они оба стояли недалеко от хитиновой твари. Я переступил через несколько тел и зашагал к ним. И сразу же понял в чём дело.

Артём лежал там, где упал. Лицом в грязи. Третий Ворон лежал недалеко, изломанной фигурой от удара хвоста.

Я убрал клинки, присел и перевернул Артёма. Молодое бледное лицо, глаза открыты. Три глубокие борозды шли вдоль его доспеха от грудины до пояса.

Один из его Воронов потянулся зав зельем восстановления, но я только поднял ладонь. Лечить тут было уже некого.

Я закрыл Артёму глаза.

— Отдыхай, — коротко произнёс я и поднялся на ноги.

Он работал на Ковен, этого я забывать не собирался. Но умер как ратник.

Я выпрямился и посмотрел на поле. Небо было серым и дождь только усиливался. От телег за рекой вверх поднимался густой дым, тела валялись по обеим сторонам речушки. Люди смешались с тварями. Имперские маги и лекари уже возились среди тел вместе с небольшими отрядами поддержки.

Мятежники уходили на восток. То, что осталось от их армии. Борислав не гнался — выстроил своих на мятежном берегу и ждал. Думаю, ждал он приказа цесаревича.

Война не закончилась. Из мятежников я видел только гибель Глинского. Булатов жив. Стрешнев жив. Марков жив и едет к основному объекту, где тварей во много раз больше, чем было здесь.

Подвеска затеплела под бронёй. Я прижал ладонь к груди и почувствовал вибрацию.

Что-то в бою разбудило подвеску. Смерть тварей, выброс маны из Разрыва, или что-то ещё. Но разбираться было некогда.

Я посмотрел на восток. Где-то за горами ждали мои ответы. И Ковен, который их охранял.

Небольшую речку перегородили крюками и сетями ещё ночью, чтобы тела не уносило течением. К утру на противоположном берегу работали две команды — одна собирала трофеи с мятежных бойцов, другая разбиралась со своими. Я стоял на нашем берегу и смотрел, как они работают. Обозники и трофейщики работали тройками. Частенько им приходилось подцеплять тела крюками прямо из воды. Спокойно, методично, как на заготовке дров.

Дождь кончился перед рассветом. Небо сейчас было серым, ровным и без просветов. Речка по-прежнему несла муть, хотя её перекрыли в трёх местах. Но кровь просто так не вымыть.

— Тим, — раздался старческий голос.

Пантелеймон подошёл сзади. В руках у него была папка с листами. Он выглядел так, будто много ночей не спал. Но выглядел он так в последнее время довольно часто, так что это ничего не говорило.

— Пойдём, — поманил он меня рукой. — Тут уже смотреть не на что.

Я не стал спорить с пожилым магом и пошёл за ним.

Пантелеймон устроил лазарет прямо в зачарованных палатках между редкими деревьями. Палаток было много, стояли они вразброс. Телеги всё ещё подвозили раненых и припасы. За ночь здесь потрудились: под навесами пахло кровью, зельями и горелой тканью, в каждой палатке по моим прикидкам лежало больше двадцати человек.

Пантелеймон откинул полог одной из палаток и указал мне на скамью.

— Садись, — деловито произнёс Пантелеймон.

— Я в порядке, — отмахнулся я.

— Садись, — повторил Пантелеймон чуть более суровым тоном.

Я сел на лавку. Пантелеймон протянул руки перед собой, его пальцы засветились. А по моему телу пробежала тёплая волна. Ссадины, царапины, порезы и всё остальное немного зажгло, но жжение вскоре уступило место приятной прохладе.

В этой же палатке, у самой стены сидела… Агата. Я не ожидал увидеть здесь нашего алхимика, но сильно удивлён не был. Девушка смешивала что-то светящееся в пробирках. Её глаза отсвечивали бирюзовым, под цвет раствора. Она, завидев меня, только шмыгнула носом и пару раз невинно моргнула. Ладно, выговор сделаю после.

Пантелеймон же закончил колдовать, удовлетворённо кивнул и перешёл к делу.

— Итак, — кашлянул Пантелеймон. — Твой отряд. По порядку.

Он говорил спокойно, без предисловий. Я слушал и смотрел на список в его руках. Буквы были мелкие, и я не мог разобрать их с такого расстояния, но это было не важно.

— Иван. Полный разрыв мышц в левом плече, — Пантелеймон перевернул лист. — Месяц покоя минимум. Если не будет дурить и не станет раньше времени мечом махать. Если будет дурить — два месяца, и то неизвестно насколько восстановится его тело.