— Сколько до Кручинино отсюда? — спросил я.

— Если завтра выйдем до рассвета и пойдём через лес, срезая, то к вечеру послезавтра доберёмся. — Ельцов перевернулся на другой бок. — Болота после дождей будут мерзкие, но я знаю обход. Крюк часа на три, тропа звериная, но лошади пройдут… наверное.

— Можно попробовать напрямик, — задумался я. — Сколько это займёт?

— Болотом идти не охота, — Ельцов почесал щёку. — Я бы это дело не советовал. Лошадь увязнет, будем потом вытаскивать час, а то и дольше. Даже если к полудню вместо вечера доберёмся.

Я посмотрел на карту. Два дня, значит, и это только если дорога будет чистой.

— Значит, пойдём обходом, — решил я.

Зарецкий убрал бумаги.

— Ещё одно, — сказал Зарецкий негромко. — Если Ковен зачищает маршрут, значит, они скоро уйдут. Или уже уходят. Если мы опоздаем, найдём пустое место.

— Знаю, — ответил я.

Я встал и пошёл к двери. Ярослава проводила меня взглядом, но ничего не сказала. За стеной шумел ветер, и где-то далеко, в горах, выла то ли собака, то ли волк. Я досидел до своего дежурства, и только потом ушёл спать.

Соловьёв разбудил меня за два часа до рассвета.

— Движение, — сказал он тихо, наклонившись к моему уху. — Восточный склон.

Я сел рывком. Ребро отозвалось тупой болью, уже привычной.

— Сколько? — быстро спросил я.

— Двое.

— Когда заметил? — я принялся резво собираться.

— Минут пятнадцать назад. Шли быстро, без огня. Я следил, пока не убедился, что их именно двое, — Соловьёв зевнул. — Идут к северо-западу и обходят деревню.

— На каком расстоянии?

— Шагов четыреста, — глаза Соловьёва заблестели бирюзовым. — Ясный взор помог увидеть.

Я взял клинки. Оглянулся. Громов уже сидел наготове, глаза открыты, рука на мече.

— Идём, — сказал я Громову тихо. — Соловьёв, веди.

Вышли втроём. Остальных будить не стал — шум ни к чему. На улице было ещё темно и холодно. Пахло мокрой травой и хвоей.

Соловьёв показал рукой направление. Я посмотрел туда. Ничего не увидел ни просто ни аурным зрением, но поверил ему на слово.

Мы шли вдоль домов, держась в тени стен. Соловьёв первым затем я. Громов за мной, и двигался он на удивление тихо, для своей комплекции почти бесшумно.

За крайним домом показался луг, за ним подлесок, и дальше склон. Соловьёв остановился и поднял кулак.

Я выглянул из-за угла и увидел два силуэта. Тёмные фигуры на фоне чуть более светлого неба. Передвигались они быстро. При этом почти не пригибались, только на их спинах висели мешки.

Гонцы. Это было выло по тому, как они двигались — целенаправленно, без остановок, не оглядываясь. Они явно считали, что идут по безопасному маршруту.

Я жестом показал Соловьёву — вправо, отрезать. Громову — прямо, медленно. Сам пошёл левее. Я быстро и бесшумно ступал по траве, не теряя фигуры из виду. Расстояние медленно сокращалось. Тридцать шагов. Двадцать. Два чужака ас ещё не слышали.

Пятнадцать шагов.

Первый гонец остановился. Он поднял голову, как будто принюхиваясь. Второй продолжил идти и чуть не налетел на него.

Я замер. Аура позволяла мне отлично видеть в темноте. Раздался тихий шёпот спереди. Это второй гонец что-то объяснял соратнику.

А затем первый гонец принюхался ещё раз. Его пальцы засветились, и с его рук сорвался Огненный шар. И полетел прямо туда, где притаился Громов.

Зелёный щит Громова встал поперёк тропы. Второй гонец врезался в него на бегу и отлетел, мешок слетел с плеча. Первый развернулся, рука метнулась к поясу, пальцы нащупали рукоять ножа и замерли. Соловьёв стоял в десяти шагах с натянутым луком. Бронебойный, светящийся жёлтой аурой наконечник смотрел гонцу прямо в грудь.

— Руки, — скомандовал я, выходя сбоку.

Первый гонец медленно убрал руку от пояса. Вблизи капюшон не помог ему скрыть лицо. Ему было за тридцать, обветренное лицо, тёмная короткая борода. Глаза светлые, настороженные, но не бегающие. Он смотрел на меня и считал расклад, и по его лицу было видно, что результат ему не нравился.

Второй гонец поднялся с земли и отряхнул колено. Он был помоложе, но ненамного. Тоже без мятежных знаков на одежде, тоже в добротных сапогах, явно не крестьянских.

— Мешки на землю, — приказал я.

Спорить гонцы не стали. Первый снял мешок спокойно. Положил перед собой и выпрямился. Второй тоже снял, но руки у него подрагивали, и он всё время косился в сторону леса, прикидывая расстояние до темноты.

— Убей его, если… — начал говорить я.

Но закончить фразу не успел. Гонец рванул в то же мгновение. Побежал вниз по холму, петляя и пригибаясь. Быстро, тут надо отдать должное.

Соловьёв перевёл лук на спину беглеца, но стрелять не спешил.

— Нет, — сказал я.

Взмах руки и моя вырвавшаяся аура толкает беглеца в спину. Тот валится и катится кубарем, но тут же подскакивает на ноги и бросается наутёк. Вот только теперь его присутствие я уже ощущал наверняка. На его спине невидимо тлела Метка.

Топот удалялся в ночи, а затих уже где-то за подлеском.

Первый гонец даже не дёрнулся. Стоял, ждал и наблюдал. Я подошёл к нему, снял нож с пояса, осмотрел карманы. Сухарь, огниво, моток бечёвки и всякая мелочь. Ничего интересного. А вот за пазухой у него лежал конверт из промасленной бумаги, запечатанный тёмным сургучом.

— Идём, — сказал я и кивнул в сторону деревни.

Мы отправились назад уже вместе с языком.

В доме, несмотря на медленно наступающее утро, ещё горел очаг. Я проверил письмо на ловушки, магические или аурные следы. Конверт был чистый, ни аурных следов, ни магии. Но открывать его я пока не спешил.

Гонца я связал и оставил сидеть в гостевой комнате на лавке. Громов стоял у двери, перекрыв выход. Ельцов уже был на ногах. Его заинтересовал наш гость, и он устроился на полу в углу и выглядел так, будто наблюдал за представлением в ярмарочном балагане. Иван привалился к дверному косяку с другой стороны, его здоровая рука угрожающе лежала на топоре.

Ярослава, Зарецкий и трое Воронов в допросе не участвовали и занимались делами отряда. Соловьёв дежурил снаружи.

Я сел напротив гонца и некоторое время просто молчал. Он тоже молчал. Опытные солдаты знают, что тишина — не приговор, а пространство, которое можно занять или оставить пустым.

— Как зовут? — спросил я наконец.

— Фёдор, — ответил гонец и кашлянул.

Голос прозвучал хрипловато и глухо. Я лютовать с ходу не собирался.

— Откуда шёл? — задал я второй вопрос.

Гонец размял шею и огляделся по сторонам. Он не был особенно напуган, в отличии от своего удравшего соратника. Скорее собран. И говорить он не отказывался.

— С Лосиного перевала, — отозвался гонец. — С донесением для соседнего гарнизона.

— Прострели ему колено, — приказал Соловьёву я.

Лучник тут же потянулся за своим оружием, без единого сомнения. Глаза гонца округлились.

— Не надо, — быстро проговорил он.

Соловьёв тем временем уже поднял лук и взял стрелу. Гонец покосился на него.

— Я шёл с Чёрного зуба, — затараторил он. — Перевал наш, на севере. Донесение шло на соседний перевал, Лосиный.

Соловьёв наложил стрелу на тетиву и прицелился. Хотя он попал бы и так.

— Я правду говорю, — выпалил гонец. — Клянусь. Там на перевале еще горы такие, что на рога похожи. Лосиные.

Я поднял ладонь, и Соловьёв замер.

— Что в донесении? — спросил я, достав письмо.

— Конверт запечатанный, — Фёдор пожал плечами и облизнул пересохшие губы. — Гонцам содержимое не сообщают. Мне дали его, сказали куда нести, и я понёс. Я ратникам врать не стану.

— Кто дал?

— Командир Кошелев. Лично.

О Кошелеве я не слышал. Впрочем, я не особенно следил за мятежными командирами. А вот по Чёрному зубу Борислав оказался прав. Туда похоже стянулись основные силы мятежников.

— Расскажи мне про Чёрный зуб, — попросил я, откидываясь назад.