Я решил подойти и составить Бориславу компанию. Захватил с собой сухари, кусок мяса и флягу, подошёл к командиру и сел на бревно по соседству. Борислав сидел без доспеха, редкое зрелище, и просто смотрел в тёмное небо, на звёзды.
Он первым нарушил тишину:
— Это ты правильно, еды взял. Перед дракой всегда надо как следует поесть. Голодный дерётся злее, но побеждает сытый.
— Они и вправду выставили Глинского? — произнёс я, разжёвывая жилистое мясо. — Неужто он настолько силён?
Борислав немного помолчал.
— Как сказать, — вздохнул он. — Дворянину доступны разные вещи, и у Глинских в роду было несколько сильных алхимиков. Я уже говорил Его Величеству, да и остальным, недооценивать Дмитрия я не собираюсь.
Борислав опустил голову и посмотрел в огонь, и его глаза загорелись.
— Немало ребят он забрал у Красного брода. Я верну должок.
Я впервые видел Борислава таким, но боевитость в командире мне нравилась больше, чем его обычное спокойствие.
Мы немного посидели у костра. Я доел сухари и мясо и протянул Бориславу флягу. Я думал, он откажется, но командир взял её, открыл крышку и сделал несколько глотков. А затем удивлённо посмотрел на меня.
— Хорошая, — он кашлянул, — водица.
— А то, — ответил я.
Борислав сделал ещё два глотка и вернул мне флягу. Я тоже отхлебнул, и горло слегка обожгло.
— Вали спать, — сказал Борислав.
Я с командиром спорить не стал, поднялся и направился в палатку.
К рассвету небо плотно затянуло серостью. Воздух вокруг стоял сырой, а может, это просто от реки тянуло тиной и мокрым железом. Армии начали выстраиваться с разных берегов ещё затемно.
Я стоял в первом ряду на фланге вместе с отрядом. Рядом были орденские ратники, мы, как всегда, стояли плечом к плечу. На другом берегу копошились мятежники, и подтягивались маги. Вольные ратники растекались по флангам, пехота сбивалась в центре. Западнее всех отдельно стояла конница, даже отсюда я заметил чёрного как ночь жеребца Булатова.
Разговоров особо не было. Больше шести тысяч человек вытянулись вдоль маленькой речки с обеих сторон и ждали только одного.
Борислав первым пошёл к броду. Он нёс тяжёлый двуручник на плече. Сегодня он был без плаща, и шёл не торопясь. Он вминал сапогами мокрую траву, дошёл до воды и остановился. Затем воткнул меч в землю, положил обе руки на навершие рукояти и принялся ждать.
На том берегу народ зашевелился. Строй разошёлся, пропуская человека, которого я раньше не видел. Дмитрий Глинский был высоким, худощавым, лет тридцати, с немного вытянутым лицом. Он двигался рывками и очень нетерпеливо. На нём блестел лёгкий доспех, кольчуга была идеально подогнана, а красная лента на гарде клинка болталась при каждом его шаге.
Я использовал аурное зрение и сразу понял, что дело дрянь. Красная аура Глинского была насыщенной, другого слова не подобрать. Плотная и яркая, она прямо пульсировала, как будто её накачивали изнутри. У Волка такого свечения быть не должно.
Я покосился на Борислава. Он так и стоял у воды, совершенно спокойно, руки на навершии, и смотрел на Глинского. Лицо Борислава даже не дрогнуло, только пальцы крепче сжали клинок. Борислав явно тоже почуял неладное.
Глинский вошёл в воду, перемахнул речку в несколько шагов и остановился напротив Борислава. Между ними было шагов десять. Вблизи он выглядел голодным, скулы торчали, глаза горели, и красные блики метались по его лицу.
Цесаревич Георгий и Семён Стрешнев стояли во главе армий и смотрели на своих бойцов. Вот только Глинский не стал дожидаться команды и бросился вперёд. Красное пламя полыхнуло по его клинку, он сорвался с места как камень, летящий из пращи. Рывок, и полуторник метнулся Бориславу прямо в горло.
Борислав не шелохнулся, только взмахнул левой рукой. Перед ним возник Белый щит, и меч Глинского воткнулся в него и заскрежетал. Огромное количество красной ауры вспыхнуло в мятежнике, но ни щит, ни Борислав не сдвинулись с места.
Борислав использовал Якорь, его ноги наполнились белой аурой и крепко застыли в земле. Глинского отбросило от его собственной атаки, он кувыркнулся в воздухе и приземлился на ноги. И тут же снова кинулся вперёд.
Полуторник рубанул прямо в бок Белого щита, и в воздух взметнулись искры. А от второго удара по траве пробежала волна, примявшая всё в радиусе трёх шагов. Глинский взметнулся в воздух и ударил сверху вниз. Раздался такой звук, будто кувалдой ударили по церковному колоколу.
Белый щит помутнел в точке удара, по нему побежали трещины. Борислав продолжал стоять на месте, не двигаться и не отвечать. Глинский же наращивал темп. Алый клинок мелькал как язык пламени, каждый удар в новое место, с оттяжкой. И после каждого удара на земле оставались выбоины от красной ауры. Щит Борислава тускнел. Красная аура разъедала белую при каждом контакте, трещины расползались по белому щиту как паутина.
Наконец Глинский отскочил, выдохнул сквозь зубы и поменял стойку. Красная аура растянулась с клинка и сжалась в острие, оно засветилось так ярко, что на него стало больно смотреть. Прорыв и Глинский вогнал меч в центр белого щита. Раздался грохот, из точки удара во все стороны ударил сырой, тяжёлый ветер, и трава вокруг легла как скошенная.
Борислав впервые за бой шагнул назад и поднял двуручник перед собой. На мятежном берегу радостно заорали.
Глинский, почувствовав слабость, тут же бросился добивать.
Второй Прорыв ударил в ту же точку, и щит Борислава лопнул. Куски белого света разлетелись во все стороны и погасли, а полуторник уже летел Бориславу в лицо. Лязгнула сталь, и вокруг посыпались искры. У Борислава дёрнулись руки от удара Глинского. Красный ратник давил, навалился всем телом, его аура не ослабевала, а только густела. Клинки вновь схлестнулись, на губах у Глинского застыл хищный оскал.
Вот только Борислав прихватил свой двуручник латной перчаткой прямо за клинок, центр тяжести сместился, и Борислав ткнул рукоятью Глинскому в морду. Мятежник отшагнул назад, сплюнул кровью на траву и снова оскалился.
Казалось бы, бой шёл считанные мгновения, но оба ратника тяжело дышали. У Борислава блестела кровь на перчатке, чужая, у Глинского на подбородке — своя.
Мятежник рванул вперёд, на этот раз не используя Рывок. Полуторник заметался вокруг Борислава, справа, слева, снизу, сбоку. Глинский метил в колено, в локоть, в горло, в каждое хоть сколько-то слабое место. Каждый его удар нёс красную ауру, и каждый раз, когда клинок встречал двуручник, белая сталь отбрасывала обратно часть силы удара.
Возмездие Борислава заставляло Глинского получать урон от собственных атак. Мятежника передёргивало после каждого блока, его плечи вздрагивали, но он не останавливался, как будто что-то гнало его вперёд изнутри. И он бил и бил, а земля вокруг покрывалась выбоинами и воронками от аурных выбросов.
Борислав отвечал редко, но каждый удар двуручника нёс столько белой ауры, что воздух вокруг шёл волнами. Борислав вновь обрушил двуручник, Глинский проехался сапогами по земле, оставляя за собой борозду.
В следующий раз мятежник уже увернулся, и двуручник рубанул пустоту, но от аурного выброса на месте удара во все стороны полетели комья грязи.
Глинский нечеловечески зарычал, его глаза полностью залило красным. Он использовал Ярость. Его тело дёрнулось, разогналось до бешеной скорости, и от атаки земля под ногами двух ратников вздрогнула. Полуторник замелькал ещё быстрее, каждый новый удар крушил воздух и оставлял за собой красный след, как от раскалённого прута. Трава под ногами Глинского дымилась, камень у брода треснул пополам, когда Глинский промахнулся и вогнал меч в землю.
Ярослава, стоящая рядом, заворожённо смотрела на пиковые возможности красной ауры.
Борислав отступал. Шаг, ещё шаг и ещё. Его сапоги вязли в раскисшей от аурных ударов земле, Якорь больше не держал его на месте, но командир продолжал защищаться. Вдруг Глинский попал в щель под правым наплечником, и кончик его клинка прошил доспех. Кровь потекла по нагруднику Борислава и закапала на траву.
