– Ничего, батя, был бы материал хороший, а применение ему мы найдём.

Через некоторое время они орудовали топорами, отбрасывая в сторону отрубленные ветви липы. Затем тёмный ствол с торчащими белыми срубами вместо веток они понесли к дровам. Егор Павлович ободрал кору и сделал из половинок толстые, но лёгкие лотки для слива воды. Оставшуюся часть древесины они разрезали пилой на чурбаны и, расколов колуном, уложили в дровяник. Закончив работу они присели на луг. Виктор включил транзисторный приёмник. Краснознаменный ансамбль имени Александрова исполнял русскую народную песню «Черёмуха»:

Виктору виделись стройные ряды солдат в военной аккуратной форме, их дружный коллектив, способный в точности исполнять всем вместе единые ноты песни.

– Вместо липы рябинку посадим, – снимая кепку и почёсывая взмокший затылок, тихо и задумчиво произнёс Егор Павлович.

Музыка песни летела свободно в пространстве, настраивала на бравый, задорный лад. Анюта Егоровна приглашала к столу. Сын и отец, устало поднявшись с земли, направились к дому, всматриваясь в родные его глаза-окошки. Их обнимало одно счастливое чувство любви и дружбы, которое в этот миг им казалось бесконечным и вечным.

Вечером приехал Малинка, вызвался сам помогать пенсионерам, был деловит, разговорчив и весел. На удивление ухватисто и проворно работал за всех троих. И телегу подцепит сам, и к копне подъедет, как надо, и с той стороны и с этой успеет на вилах сено взмахнуть, а оно душистое, так он и его нахваливает.

«Нет лучшего человека, – в такую пору говорят ему. – Этот работу не испортит». Малинка улыбку не прятал, ходил чинной и важной походкой, возвышая торжественно грудь.

– Пока мы тут, с нами и кнут, а когда будем там, тогда тарарам, – закончив доброе дело, он достал излюбленный «Беломорканал», сел на разогревшийся за день бугорок зелёного луга и подозвал размягчившимся голосом:

– Садись, Виктор, покурим.

– Ну, у тебя иноходь, будь здоров, даже лоб не вспотел! – Виктор сбросил с головы кепку.

– Я вот тоже. Бывает, весной жарко, выпрыгну в борозду, кепку сниму да в небо загляну, а там самолёт. Эх! Такие завидки возьмут. Скорость у трактора маловата, и думается: ну что там учёные лемеха у плуга не сделают, словно крылья, чтоб над землёй парили, а трактор бы километров под семьдесят разгонялся.

– Ну, ты придумал! – удивился Виктор.

– Или вот ещё… – продолжал Малинка, бросая вдаль мечтательный взор. – Неужто нельзя сделать, чтобы и помидоры, и картошка на одном кусте сидели. Ну, что наверху, что внизу – тут ясно.

– Это только тебе одному ясно, а остальным пасмурно. – Виктор раскинулся на лугу, заложив руки за голову.

– А самая надоедливая штука у нас – это погода. Было бы так, что по дням и годам всё шло как по писаному. В общем, у меня таких идей много всплывает. – Малинка выпустил дым изо рта.

– Всплывает, только разве ж применишь?

– Отчего не применишь? Как только появится возможность, сразу и применят. Нам на этой земле долго ещё работать. Сам видишь, непочатый край самой красивой работы ещё впереди.

Малинка опёрся коленями в землю и, жестикулируя руками и телом, повёл монолог, наполненный выдумкой и фантазией.

Красное солнце вечерней зари выкатилось огромным диском. Замерло над горизонтом, словно вслушиваясь в разговоры и намереваясь сказать: «Не нарушу своего привычного хода. Не тревожься, дерзай, человек».

Сказало и тихо скользнуло вниз, чтобы идти дальше доказывать людям естественность всех земных изменений, влюблять в новизну наступившего дня, напоминать о причастности к завтрашнему восходу и указывать соединение с прошедшей зарёй.

Через месяц окончился отпуск у лейтенанта Орлова.

Надо было ехать укреплять границу на Дальнем Востоке.

– Надо ехать, а то не только малую, но и большую родину прочирикаем. Давай, отец, ты здесь держи в полном порядке родные края, а я там, на далёкой границе, родине послужу.

– Два настоящих солдата, ты да я, не маловато для глобальной войны?

– Ничего, батя, когда окончится глобальная, опять придёт индивидуальная.

– Ты имеешь в виду информационную, психологическую?

– Да, именно её. В такой войне остаться человеком – самое главное.

– Не только остаться человеком, но проявить самое лучшее – духовную устремлённость.

– А что может быть лучше русского человека? Вот, например, дед Нефёд. Трудно ему, так он покрепче ругнётся, поворчит, но родину не оскорбит, не тронет и не продаст. Здесь у него грудь колесом. Вот за эту силу духа и уважаю я простого русского человека, ведь главный смысл жизни – в сохранении её русла.

– Да, это верно. Есть великое чувство родства, рода, оно, как тоска по Родине. Война разбросала родных и близких. Прошло уж немало лет, но люди ищут друг друга, ищут потерянное, отнятое. Иногда одна лишь случайная схожесть фамилий и совпадение обстоятельств жизни подают надежду, вызывают потоки переживаний. Иногда ищут и вовсе без надежды. А как родители ищут детей, как дети ищут матерей и отцов своих? Человек, пока он ещё человек, не может без этого святого чувства. Отрекающийся от него, отрекается от себя, и нет ничего тяжелее, чем возвращение назад, к самому себе.

– Не меньше, чем война, город разорил деревню. Много взял из деревни и почти ничего не вернул, кроме телевизора и электричества. В городе и людей, и домов много, но безродность и бездомность не устранены. Город материально окреп, а духовно ослаб. А деревня духовно не слабеет. Вот опять же наш земляк, смоленский, Александр Трифонович Твардовский, родом из деревни. А наш современник, Иван Васильевич Рыжиков, тоже со Смоленщины. Я хорошо помню его недавно написанные стихи, Послушай, батя:

– Или вот ещё одно. Как всё верно подмечено! – Виктор с удовольствием прочитал стихотворение замечательного поэта-земляка:

Разговор сына с отцом подытоживал впечатления от проведенного в деревне отпуска.

Долгожданная встреча состоялась.

Время стремительно приближалось к разлуке.

Никто не знал, как судьба повернёт их жизни, разделённые огромным пространством любимой России. Не было бы этой любви, и жили бы они так далеко и отстранённо, как будто в двух разных государствах.

Но этому никогда не бывать: русский человек и в разделённом пространстве духовно родним красотой и вечностью, самой большой и доброй берегиней по имени Россия.

Рейс 337, Москва – Владивосток. Тёплая солнечная погода. Капитан экипажа дал команду включить двигатели. Кто-то из пассажиров сказал: «Затопил двигатели». Расстояние 7600 км. Высота полёта 10 000 метров. Замигал хвостовой габаритный огонёк. Слышен ровный, словно гортанный, рокот турбин. Загорелись верхний и нижний габаритные огни. Сзади встал в очередь самолёт на Тюмень.