«Не приведи Господи, чтобы с ними случилась беда», – думала в этот миг Анюта Егоровна, так и не уснувшая с тех пор, как умчались из дома мужчины. В её седой голове, умудрённой жизнью и опытом, пронеслось множество случаев с нехорошим исходом. Оттого все думы её сейчас были направлены на неведомую беду, которую только она могла отвести. Впервые это колдовское свойство она стала замечать за собой, когда без родителей подняла на ноги двух младших братьев, и поверила в него окончательно после того, как вернулся живым и невредимым её муж с войны. Это же свойство хранило в целости и сохранности её детей, разлетевшихся по самым дальним концам страны, размеры которой она ощутила через разлуку. Оно же сберегло их от дурного пути, оно давало уверенность в их честности, трудолюбии и доброте. В последние годы она стала наблюдать, что её свойство ослабло. Никак не хватало сил собрать всех детей в своём доме, собрать и оставить рядом с собой навсегда, до самых последних минуточек. Не хватало сил вселить своим братьям веру в то, что вся жизнь ещё впереди, а у самой себя не могла унять боль в пояснице. Влезая на каменную печь, выложенную руками Егора Павловича, она сближалась с её огромным теплом в счастливой надежде, что всё можно поправить.

– Что там стряслось? – приподнимая занавеску над печкой, спросила она вошедшего Егора Павловича.

– Нефёдову избу подожгли. Сгорела под самый фундамент, – произнёс Егор Павлович.

– Вот ироды, что натворили! У кого рука поднялась на такое?

– Кто его знает? Пойди разберись в темноте, – хранил обещанную тайну Егор Павлович.

– Это приезжие. Деревенские такое не сделают, – размышляла вслух Анюта Егоровна. – Кто дом построит, тот не подожжёт. После войны его дом один целым остался.

– Да, жалко избы, – поддакивал Егор Павлович, готовясь ко сну.

– Это приезжие, – продолжала Анюта Егоровна. – Говорят, видели его сыновей на машине.

– Тоже придумаешь! – злился Егор Павлович на догадливую жену. – Спи давай.

– Два года назад сыновья приезжали страховаться, – сокрушалась Анюта Егоровна, укладываясь на жёстких печных камнях. – Строили, строили, а они поджигают.

– Спи давай лучше, – нехотя проговорил Егор Павлович в ответ.

В который раз каждый из них, засыпая, погружался в свои раздумья. Раздумья, которые были желаннее сна.

Сегодня Егору Павловичу привиделось, как он, молодой, в кожаных перчатках, начищенных сапогах и в военной форме лётчика технического состава, с кокардой на фуражке и медалями на груди, вернулся победителем в родные края. Как его встречали в шалашной постройке Анюта Егоровна и маленькая светловолосая дочь. Как он рубил дом из белых еловых брёвен, точным ударом вонзая топор в древесину. Как жена обмывала водой его разгорячённую спину и вешала на плечо полотенце. Как тесина к тесине складывался свой дом, и начинала светлую, заманчивую жизнь его молодая семья. Как работал в машинно-тракторных мастерских, как родился один сын, а потом другой. Как жизнь незаметно, в едином замысле, пришла в сегодняшний день.

Утро следующего дня было сумрачным и раздражительным.

Егор Павлович, не находя занятия по душе, бесцельно мотался из избы в огород, из огорода – во двор, то и дело натыкаясь на Анюту Егоровну, которой это явно не нравилось. Вначале она напустилась, что он плохой хозяин и везде беспорядок. Потом напомнила ему, что у него плохая память, и он не знает, где оставляет вещи. Потом не понравились пустые бутылки из-под вина, стоявшие на крыльце. Егор Павлович всё это терпел, иногда давая отпор, однако вывести себя из тупикового состояния не мог. Наконец догадался сходить за водой, накормил собаку и отвязал её погулять. Та сорвалась в азарте за курицей и придушила её в кустах.

Анюта Егоровна распалилась до гнева и сказала, что его собаке, как и курице, пора голову отвернуть.

Орлов, вспомнив, что оставил в гостях ружьё, нервничал и переживал.

Погода за это время тоже испортилась. Дул сильный порывистый ветер, в воздухе летали кусочки бумаги, пуха, перьев и пыли, с деревьев срывались ослабшие зелёные листья и, беспорядочно кувыркаясь, уносились прочь. Куры раскудахтались, кот толкался в доме из угла в угол, и Анюта Егоровна сказала в сердцах:

– Ну, разыгралась нечистая сила!

– Окна надо закрыть, а то фрамугу сорвёт, – примирительно заговаривал Егор Павлович.

– Вроде такого никогда не было, – обеспокоенным голосом отвечала Анюта Егоровна.

– Батя, смотри, железный лист с крыши сорвало, – прибежал из сада Виктор со взъерошенными ветром волосами.

– Похоже, буря начинается, – подытожил Егор Павлович. – Вон пыль над дорогой несёт.

Высоко поднятый столб пыли, раскручиваясь на одном месте, начинал набирать скорость, начисто подметая дорогу и увлекая вверх мелкие кусочки грязи.

Раскрутившись во всю свою мощь и потеряв устойчивость, он сполз с неё и прошёлся по лугу, вырывая траву и бросая её хлопьями вверх.

– Смерч, батя, пошёл, – предостерегающе выговорил Виктор.

– Сейчас наделает беды, – испугалась Анюта Егоровна.

Смерч чесанул по лугу, развалил кладку соседских дров и ворвался во двор Егора Павловича. Зацепился за ветвистую липу, попавшуюся ему на пути, рванул и в один миг выбросил в сторону. Липа, как пушинка, поднятая вместе с корнями, оказалась возле крыльца.

– Господи, что же творится! – запричитала Анюта Егоровна.

Орлов метнулся на улицу.

Смерч уже работал в прибрежном лесу, ломая стволы старой ивы, оставляя просеку из изуродованных деревьев. Прошёл метров тридцать, запутался в кронах деревьев, угас и исчез.

Выдернутая ветром липа нелепо и беспомощно лежала посреди двора с оборванными корнями.

Большое пустое пространство в густо разросшейся аллее дыркой зияло на жёлто-сухой земле. Всё произошло так быстро и неожиданно, что трое людей, окружив упавшую липу, не могли взять в толк почему это случилось.

Двадцатилетнюю липу, глубоко пустившую корни в землю, дававшую лечебные цветки, укрывавшую от холода и жары, защищавшую от ветра и пыли, загубил за одну секунду дикий, необузданный ураган.

– Хорошо на избу не пошёл, а то крышу сорвал бы, – уменьшал горечь утраты Егор Павлович.

– Ах, липушка моя жалкая! – не унималась Анюта Егоровна. – Что с тобой сделали?

Она трогала руками обратную сторону листьев, неестественно опрокинувшихся вверх, трогательно гладила пышные гибкие ветки.

– Что же нам делать с тобой?

Котик Тимка не удержался и выскочил из-под крыльца, опасливо забрасывая из стороны в сторону зад и выгибая маленькую пушистую спинку. Мягким прыжком скакнул под упавшую липу и зашуршал её игристой листвой.

– Ах ты, пострел, и тут ты поспел! – обрадовалась его появлению Анюта Егоровна.

– Вырвали голубушку, а она ведь живая. Спит, красавица моя ненаглядная. Корни оборваны, не приживётся, наверное, – уже спокойнее и деловитее продолжала она.

– Не возвернёшь, не поставишь на прежнее место, да и не приживётся. В такие годы человек и тот не приживётся, – высказался Егор Павлович.

– Ничего, батя, главное, человек был бы хороший, – вставил Виктор.

– Из липы раньше ложки делали. Древесина мягкая, податливая, режется ровно и гладко. Кора легко отдирается. В общем, материал что надо, везде сгодится.

– Вот и я говорю, батя, был бы человек хороший, а место ему найдётся.

– Так-то оно так, материал из неё хороший, только разучились правильно с ним обращаться, придётся на дрова пускать, – загадочно произносил Егор Павлович.

– Не скульптуру же из неё делать.

– А надо бы скульптуру. Всему до́лжно находить полезное применение.

– Что поделаешь, отец, лес рубят – щепки летят.

– Лес сначала вырастить надобно. Дереву и человеку сложно прижиться на новом месте. Дед Нефёд в городе не прижился.

– А сыновья ведь прижились.

– Прижились, только вкось растут. А нам эти вывихи и уклоны совсем ни к чему. То вправо, то влево, между ними прямой дорожки не выстроить.