– А они меня разве слушаться станут?

– Обязательно станут, что ж им не послушать, когда с одного и того же поля урожай убирать приходится. Они оттуда, а мы отсюда.

Василий добродушно взглянул на Сергуньку, проверяя, как действуют на сына его слова. И увидел, будто через прочищенное стекло, наполненные восторгом и радостным откликом счастья лицо и глаза сына. Ему понравился этот смелый порыв сближения себя, сына и академика. Порыв, устраняющий дистанцию между различными людьми и непохожими судьбами. Ничем не смог Василий удержать старшего сына.

Уехал Митька из дому, приманутый поиском новой, благоустроенной, жизни. Быстро отболел родными краями, стал их забывать. Ничего не жалел Василий для сына, вкладывал сколько мог, а вернее, ставил, как на скаковую лошадь, которая теперь неизвестно куда вывезет, потому что совсем не он уже этим правит. И до армии помогал, и после армии тоже.

Зажил сынок какой-то своей странной жизнью, внешне благополучной, но… Будто задумал другое, будто встретился с чем-то роковым и неизбежным.

– Отец, ну и жизнь же в столице! – рассказывал Митька, когда приезжал в деревню, а сам будто не верил.

Понял Василий, что наступила пресыщенность или, точнее, предел, возле которого непременно бродит плохое.

Сейчас, в дороге, понял Василий и с досадой подумал: «Не опоздать бы».

Без устали топотала поршнями машина, будто гналась за катившимся по дуге яблочком-солнцем. Сергунька посматривал на рулевую «баранку», поддёргиваемую отцовской рукой, и ждал, когда же она завернёт к брату.

Митька был дома, отыскали его в трёхкомнатной квартире, среди шестерых таких же, как он, парней-работяг.

– Батя, здоро́во! – Митька обрадовался, будто исхудавший волк тёплому лету. – Давай, братья-славяне, сюда! Батя в гости приехал! – гремел его приветливый голос.

На кухню вышли ребята. «Видные женихи», – отметил Василий, пожимая каждому руку.

– Сброситься надо по этому поводу, – трубно произнёс, смешно раскачивая и потирая кадык, Сашка Крючков, из-под Рязани.

– Я, братья-славяне, плачу. Мой батя приехал, – по-купечески разворачивал Митька свой кошелёк.

– Спокойно, земеля! – выдвинулся вперёд лихим гусачком Толик Лебедев, из-под Смоленска.

– Сейчас организуем!

Василий достал из сумки сало и свежую баранину.

– Ну, понеслось! – сказал кто-то в такт настроению.

Молодых горячих ребят будто что подтолкнуло. Вниз по лестнице загудело сразу несколько ног.

Первым вернулся Толик, громыхнул на стол связку бутылок пива, штопором развернулся возле стула, поправил чёрный костюм и выставил пиво на стол.

– Свежак! – Василий даже глотнул кадыком, так давно не пробовал жигулёвского пива.

Жирную атлантическую селёдку и батон пахучей копчёной колбасы в промасленной оболочке принёс Сашка Крючков, весь из себя, в синей рубашке и джинсах на рельефных ногах, крепких, будто два сосновых бревна.

– Сейчас сделаем с маслицем и луком, – сказал он, засучивая рукава рубашки.

Василий приятно ворохнулся на стуле.

Остальные ребята принесли вина, водки, апельсинов, яблок, лимонов и конфет.

– Ну, давайте, братья-славяне, по единой, за нашу столицу!

Выпили сразу и «придавили» лимончиком.

Сергунька первый раз пробовал пепси-колу, жгучий пахучий напиток, внешне похожий на хлебный квас, что держит мамка в кладовой.

– Нравится? – похлопал Митька младшего брата по плечу.

– У-гу-у, – выдохнул тот, не опуская стакана.

– А что, Василий Иванович, оставайтесь у нас, поживите недельку, – загомонили ребята.

– Остался бы, да боюсь, что застряну: уж больно пиво хорошее, – отшучивался Василий.

– Вот и билеты во Дворец Съездов. Сходите с нами, посмотрите. Опять же, пиво в буфете. – Толик вынул из бокового кармана две полосы разноцветной бумаги. – Не хотите туда, давайте на Останкинскую башню.

От предложенного у Сергуньки рот приоткрылся.

– Нельзя нам, мы на машине. Морозы могут ударить, картошка помёрзнет.

– Так давайте картошку сюда, здесь мы её отогреем! – гоготнул Сашка Крючков.

– Сказали, что протравленная, семенная, супер-суперэлитная, – стесняясь своей учёности, ответил Василий.

Прикидывая в уме, что груза у него в машине тысячи на три придётся, смекнул: «Не свистнули бы картошку. В Москве разные люди найдутся. Придётся в кабине заночевать».

– Давайте, братцы, по второй наливайте! По единой, за нашу деревню!

Кверху взмыли стаканы, застыли на миг, будто сварились в одну общую глыбу, и тут же рассыпались с веером рук и опустились на стол опустошёнными.

– Не скучно, хлопцы, в Москве? – поинтересовался Василий.

– Да вы что, Василий Иванович! – загудели ребята.

– Ну вот, у нас там, в деревне, глядишь, весна, лето, осень, зима – всё интересно.

– Что вы, Василий Иванович, здесь год за два идёт по всем показателям, – отчеканил Толька-землячок и для большего убеждения включил магнитофон, возле которого тёрся Сергунька.

Кухня наполнилась непонятной, но довольно приятной музыкой, усиливающей и убыстряющей радостное настроение. Парни расслабились.

«Это вроде как удобрение под пшеницу подсыпали. Сразу в рост подалась, окаянная», – запыхтел папиросой Василий и сам ощутил тёплый прилив. Начинать серьёзный разговор с сыном было уже невозможно.

«Это только им кажется, что жизнь новая начинается. Всё это было, было уже. Что же можно ему такое сказать, когда всё это было? Жизнь, как кольцевая дорога, если встал на неё, нужно ехать и различать вовремя знаки. Правда, знаки то и дело меняют, поэтому пока не проедешь, не узнаешь. А проехал, в другой раз уже не придётся. Митьку ребята уважают, значит, полный порядок. Молодость лучше видит что значит старость. А старость лучше всех оценит молодость. И нам есть чему поучиться у них. Учиться можно, а жить, как они, нам нельзя. А Москва притягивает, забирает к себе, как в подводное царство. Причешет, пригладит, красиво оденет, обует и отпустит куда глаза глядят. Должно быть, в Москве умирать и то неуютно; кругом очереди, и как-то всё торопливо, вроде как подталкивают человека: взял – и отходи. Как в парикмахерской, обслужили – и следующий. Заберёт она Митьку и к Сергуньке подкрадётся. Своей жизнью так и не успеют пожить – захватит и понесёт. Сколько людей в Москву утекло! Вот так стихия! Как против неё устоять? Жалко всё-таки – растишь, растишь, а она забирает. А живут ребята хорошо, беспокоиться нечего. Приеду, так и расскажу своей ненаглядной. Ну а что домой не является, так это подождать нужно. Потянет Митьку в деревню. Жизнь вроде как кольцевая дорога: где началась, там и закончится», – так думал Василий, лёжа на Митькиной койке и засыпая под кружение собственных мыслей.

Парни долго ещё бушевали на кухне, взвешивая и обсуждая жизнь, разрывая её на мелкие жгучие части, путаясь в них и чертыхаясь. Сергуньке, видать, надоела эта непонятная канитель, и он тихо ушёл, поддавшись сонливости. Целую ночь Василий с Сергунькой спали в Москве.

Рано утром Василий поднялся и двинул к машине. Тихий, продуваемый ветром квартал был одинок и пустынен. «Нескоро разбудишь такую громадину», – подумал Василий, поднимая голову вверх, будто со дна глубокого бетонного колодца. Серая кошка, бесшумно и неспешно отпечатывая лапками невидимый след на асфальте, закончила длинную ночь. Лениво, отпугивая друг друга, разминались по кругу дутыши-голубки, разыскивая корм на асфальте. Ровный рокочущий шум, отражаясь и переваливаясь через крыши домов, висел над открытым кусочком светлого неба, будто шёл из холодного, жутко далёкого космоса.

Митька спал в кабине машины, укрывшись курткой с запахом нежных девичьих духов. «Клейкое это дело – влюбляться, липучая штука девицы», – просветлел душой Василий, чувствуя как бы причастность к тому, что происходит с его сыном в эту прекрасную юную пору жизни.

– Свадьбу где будешь играть?

– Не знаю, батя. Может, не торопиться?

– Смотри сам, за нами дело не станет, поможем.