– Папка, пойдём газировки выпьем. Пить очень хочется, – Сергунька потянул отца за рукав.

В придорожном кафе они с удовольствием пили «Лимонад» на равных, стакан за стаканом. За соседним столиком сидел странного вида угрюмый мужик. «Ну, везёт мне сегодня на встречи», – подумал Василий и внимательнее посмотрел на соседа.

Мужик поправил стул, вдохнул воздух, перекрестился и принялся есть. Точнее, не есть, просто хлебать. Когда он поднимал ко рту ложку со щами и громко тянул их в себя, то его маленькие вдавшиеся глаза слегка шевелились, а брови разворачивались так широко, словно щи были горячими. Его давно небритая щетина, причёсанные ладонью короткие волосы и тёмный цвет кожи лица говорили о том, что прибыл он издалека.

Ел он торопливо и хватко. Его волосы, взбитые краями кепки, придавали ему бесоватый вид.

Уши, как лопухи, к верху широкие, а к низу узкие. Весь его череп походил, скорей всего, на слона: впереди – бугор, сзади – бугор, подбородок – бугор.

В общем, совершеннейший нелюдим: угловат, угрюм и глаза глубоко спрятаны.

Немного сконфузившись, Василий опять посмотрел на него. Глаза соседа резанулись в сторону, левая щека, словно от зубной боли, потянулась вверх.

Недопив кофе, он вышел из-за стола.

На улице Василий подошёл к нему, попросил прикурить и осторожно спросил:

– Издалека?

Нелюдим медленно сложил две пары пальцев крестом и тяжело подставил к глазу.

– А куда едешь?

– Не знаю. Попробую туда, откуда ушёл.

– Иди в деревню – там отойдёшь. Вернёшься к человеческой жизни. За что сидел?

– В восемнадцать лет подрался из-за пустяка. Двадцать пять лет отсидел. Это я в тюрьме срок намотал – то бежал, то ножичек, то охранник…

Пересекая взглядом дорогу, он подкинул вещмешок на плече, криво улыбнулся Василию и оттолкнулся кирзовыми сапогами от приковавшей его земли.

«Ну и тип!», – вырвалось у Василия удивленно-тревожное впечатление, исходившее от любопытства и неприятия.

Василий подставил лицо лучам солнца, зажмурился, со вздохом и стоном протяжно пропел: «Кра-со-тища какая!»

Для уходящего вдаль незнакомца вся разноцветная осенняя прелесть была, наверно, чужим, неосвоенным миром.

«Чем ближе к Москве, тем круче становятся личности», – отметил Василий и продолжил маршрут.

Он знал, что от Москвы всего можно ожидать – и хорошего, и плохого.

Оттого переживал и мучился, но вместе с тем, опережая события, что-то большое и ласковое поднималось в его душе, готовой для восприятия новизны.

Василий плотнее прижался к спинке сиденья и ещё сильней надавил на педаль газа.

Распластывалась и гудела под машиной дорога, увёртываясь от преград и вползая в огромный многоэтажный город. Дома возникали сразу, один за другим. Кажется, только тогда и явились, когда их увидел.

Москва встретила и захватила в круговорот завораживающего движения ещё одну маленькую песчинку.

Василий боялся медвежьей устрашающей силы, заключённой в этом огромном городе.

Той силы, которая постоянно будет отзывать его сыновей из деревни, тянуть, как мошку, на яркий огонь.

Не успел отец отойти десяток шагов от машины, а Сергуньке уже было приятно его ожидать и смотреть, как смешно и неуклюже он поднимал ноги на входные ступеньки института. «Как водолаз папка пошёл», – хихикнул Сергунька, нырнул под руль и сел на отцовское место.

Василий шёл в сторону института картофельного хозяйства слегка притормаживая: стеснялся, всё ж таки в храм науки идёт.

На входе в институт на всю высоту парадной двери висел градусник огромной величины. Василий проверил температуру окружающей среды. Было пятнадцать градусов. Василий ещё раз перепроверил, точно ли пятнадцать, повернулся спиной к дверям, глянул, как там Сергунька. Тот сидел за рулём.

К крыльцу института, низко присев к земле, подъехала, будто скользнула, чёрная «Волга». Четыре солидных благообразных седых человека в строгом порядке взошли по ступенькам, открыли первую, затем вторую и третью дверь в глубине входа. Василий сбросил с головы кепку, пригладил лысину и завершил парадное шествие, прикрывая культурненько дверь.

– Прошу, товарищи, раздевайтесь, и прямо в зал для конференций, сейчас начинается, – вежливо и значительно прозвучал голос учёного, как потом оказалось, секретаря, показавшегося Василию похожим на камергера при графском дворе или на швейцара приличного ресторана.

Много раз Василий видел подобное в кино, но здесь растерялся и начал кружить среди прилично одетых людей будто подбитый палкой петух. Он поплутал возле гардероба и, не решившись начать с кем-нибудь разговор, разделся.

В принципе на Василии всё было новое: чистые ботинки, брюки, пиджак и свитер серого цвета. Учёный секретарь обратил внимание на крупную лысину Василия и с уважением и даже любовью указал глазами куда надо идти.

В зале Василий сидел как пришитый.

Впечатление, произведенное на него, было таким огромным, будто он находился в космическом корабле и сейчас вот-вот полетит по неведомому пространству. Он даже вцепился руками в подлокотники кресла и не шевелил ни единым пальцем.

Выступал академик:

– Чтобы быть кратким в своих чувствах, разрешите зачитать приветственный адрес в честь юбиляров…

Василий понимал только отдельные фразы, ёмкие и внушительные, некоторые отрывки речи крепко западали в память, некоторые даже повторял про себя, чтобы навечно запомнить и «козырнуть» в мастерских: «…крупный вклад на алтарь науки и производства…», «…отличные разработки…», «дружба теории и практики прочна и непоколебима…», «…президиум хочет надеяться…», «…я выражаю уверенность…». Голос академика старчески прерывался, слабел, его глаза опускались к бумажке, но Василий вдохновенно подумал: «Силён старикашка, хотя видно, что в годах».

Директор института, в котором проходило празднование юбилея, важно принял приветственный адрес и пожал руку академику под вспыхнувший шквал аплодисментов. Василий отцепил ладони от ручек кресла и застучал ими, словно деревянными плашками.

Дальше выступления были более понятными для Василия. Представители области вручили портрет Ленина, из Литвы привезли корзину цветов, из Белоруссии – сувенирного зубра, с Украины – хлебный каравай, из Рязани – маленькую, как игрушка, модель картофелеуборочного комбайна.

Хвала второму хлебу, картофелю, была настолько значительной, что, когда Василий вышел из зала, слегка покачиваясь, он твёрдо решил: «Хватит нам с механиком распылять силы! Будем внедрять! Вон сколько её, науки, в зал натолкалось! В одну дверь не пройдёт, надо и нам окно к науке прорубать».

– Разворачиваемся, сынок, здесь науку отпускают, а картошку в другом месте дают, в хранилище.

– Папка, а что такое наука?

– Это, сынок, то, что больше всего человеку надо, но никогда недостаточно.

Сергунька наморщил лоб, поводил осторожно глазами, будто высматривая подсказку, и, ничего не поняв, запомнил. Знал: батька чепуху говорить не будет.

– Вот изобретёшь, Сергунька, необыкновенную машину, так я перед тобой, как перед академиком, шляпу сниму.

– Если я изобрету такую машину, мамка нас засмеёт?

– Правильно, Сергунька, мамку не переделаешь и не переубедишь, а вот машина слушаться будет.

Загрузившись элитной картошкой и наполнив бензином баки, Василий буркнул на дорогу заклятье, вонзил скорость, которая побыстрее, упёрся пяткой в резиновый пол кабины и повернул «поводья» к дому.

Сергунька, вращая значок в виде картофельного цветка, подаренный учёным секретарём, начал опять приставать с вопросами:

– Папка, а что академики делают?

– Придумывают различные изобретения.

– А для нас они что-нибудь придумать могут?

– Могут, конечно. А что ты от них захотел?

– Чтобы из нашей деревни не уезжали, а приезжали.

– А ты сам-то остаться в ней хочешь?

– Не знаю, я ещё маленький.

– Ну вот, подрасти, тогда академикам и подскажешь.