Оформление экскурсии на телебашню происходило в здании служебного корпуса с высокими окнами на два этажа, с плоской нависающей крышей и спутниковыми антеннами на ней.

Предъявив паспорта и билеты, по специально построенному проходу прошли диспетчерский пункт и, получив электронный пропуск, по застеклённому проходу подошли к самой телебашне. Издалека она кажется небольшой тростинкой, а вблизи – гигантским инженерным сооружением. Виктор Иванович телебашню ранее видел как сувенир и знал, что сконструирована она подобно полому трубчатому стеблю пшеницы, с опорами-корешками у основания и стяжками-узелками по высоте. Оттого раскачивается телебашня, но не гнётся и не ломается, хотя из бетона и стекла. Внизу, на расширенной части телебашни, круглые окошки большего и меньшего размера, как божьи коровки на стебле. До подъёма на скоростном лифте осмотрели Музей радиотелевизионного вещания, что на первом этаже стеклянного многоэтажного здания, гранёным кристаллом размещённого в центре бетонных клинообразных опор. Виктор понимал, что телебашня – символ города и эпохи строительства социализма. После пожара и длительного ремонта она была обновлена, но неизменена.

Маргарита после приятнейшего подъёма на скоростном лифте, при музыкальном сопровождении и видеонаблюдении движения, оказалась на смотровой площадке. От счастья она была на седьмом небе. И даже без лифта она смогла бы совершить это восхождение пешком по лестнице. Она делала снимки цифровым фотоаппаратом, рассматривала Москву через оптические приборы, установленные по окружности смотровой площадки.

В первую очередь она увидела белые, будто игрушечные, коробки многоэтажных домов, лабиринты улиц и широких автомагистралей, движущиеся жучки-автомобили, узнала территорию Всероссийского выставочного центра с огромным колесом обзора, ужаснулась от вида огромных дымящихся труб. Долго ходила по смотровой площадке, как бы сближаясь со столичном мегаполисом и адаптируясь в нём.

Виктору Ивановичу многое тоже было в новинку.

Сколько труда было вложено в этот супервещательный излучатель, покрывающий едиными репортажами всю страну, для всех народов сразу и из любой исторической эпохи. Одним словом, свободное информационное пространство, смотри – не хочу.

«Такое высокое техническое совершенство – и такие недостойные картинки, клипики, нелепицы каждый божий день показывают», – думал Виктор Иванович с высоты телебашни. В это время он стоял в проёме стеклянного пола и от ощущения ниспадающей высоты возникало лёгкое чувство страха и кружения головы. «Это не всевидящее, а всепроникающее око. Из могучего средства познания телевизор превратился в уникальное средство отклонения от реальности. Изменить человека трудно, а привести к заблуждениям, при его любопытстве и доверчивости, уже получается. Телевещание на всю страну, а никакой общенародной идеи, – одна бытовуха. Телевидение – это пастырь, посох народа. Иметь такие технические возможности и не вести к просвещению – разве это не глупость?» – задавал сам себе вопросы Виктор Иванович, будто вещал их прямо в эфир.

Под влиянием общего положительного настроя от экскурсии он переключился на другую программу и стал любоваться Москвой.

Когда Виктор Иванович приехал домой и встретился с Андреем Ивановичем, – беседы продолжились.

В этот раз Андрей пришёл в белых брюках и футболке с голубой надписью на груди: «Я люблю Россию».

Виктор был тоже в белых брюках и новой рубашке из лёгкой хлопковой ткани – в этом году лето стояло жаркое.

– Вон из моей души! – взъерепенился сразу Андрей и прочертил молниеобразный зигзаг правой рукой. – По телевизору такую ерунду показывают, один криминал, ничему хорошему такие программы не учат.

Виктор Иванович, сидя на лавке, закинул ногу на ногу и сдержанно проговорил:

– Не учат, а сам спутниковую антенну поставил.

– Думал, больше программ – так найду что-нибудь путное, а они все как на одно лицо: сплошная кровавая бойня, чертовщина да пляски.

– Был я в Москве на Останкинской телебашне. Сколько же информации выбрасывается в эфир!

– Вон из моей души! – опять разволновался Андрей, будто отмахиваясь и очищаясь от всего непристойного и наносного.

– Лихо ты, как шаман, изгоняешь злых духов. Вытряхнешь всю душонку – и ничего в ней не останется.

– Останется то, что правдиво, правильно и любимо, – то всё моё, а остальное – вон из моей души! – подтвердил решительно Андрей и закачал ногами, согнутыми в коленях. Глаза его опять сжались и округлились, как у напористого кабана.

– А что такое душа по-твоему? – Виктор Иванович поднял указательный палец вверх.

– Это граница между Добром и Злом.

– А кто её устанавливает?

– Человек, если у него совесть есть, открытость к людям и сочувствие к природе.

– А что такое Добро и Зло?

– Это крайности, а праведность и справедливость посредине.

– Зло укрепляет Добро, а Добро раскармливает Зло.

– Верно, а вот во мне дух изгнания Зла, я помогаю Добру торжествовать.

– А если перепутаешь Добро и Зло, начнёшь погонять Зло, а это Добро. Может, Зло – это непонятое Добро, а Добро – это замаскированное Зло? Вот совсем недавно с кнутом гонялся за Лариской и кричал: «Вон из моей души!»

– Так то ж понарошку, чтоб не перечила.

– А со мной, как распалишься, побороться хочешь. Я тоже Зло?

– Ну, Иваныч, какое ты Зло, ты Добро, что во двор выносят.

– А ты – золотая середина: то доброе Зло, то злое Добро. Вот тебе и разница! Чуть недосмотрел, потерял божью благодать – и всё наоборот. Так и телевизионные программы. Зло – это платная услуга, а Добро не оплачивает расходы на передачи. И чем больше каналов, тем сильнее Зло. Оно переходит на самоокупаемость. Из своей души Зло ты сумеешь выбросить, а вот с растиражированным Злом, которое летит, как небесная манна, не сможешь.

– Смогу. Возьму и выключу телевизор.

– Выключил – и хорошую передачу пропустил. Надо так границу провести, чтобы и в плохой передаче узреть хорошее.

– Я, может, узрею, а вот дитя неразумное красивое Зло за Добро принимает. Люди постепенно становятся скупей на добро.

– Телевизор – это как бездушный человек, биоробот, чурбан, но лукавый, пленяет людей картинками, не допускает к Богу.

– Вон из моей души! Подобное не должно совершиться. Я люблю Россию, – Андрей выпятил грудь дугой, раскрыл надпись на футболке, но так как сам не мог её прочитать, то пододвинулся к Виктору.

– Я тоже люблю Россию. Когда же она полюбит нас? Страна выше личности. Здесь выигрыш всех, а там – одного. Это и есть национальная идея.

– Долголетие и духовность – вот моя национальная идея.

– Верно. Тысячу раз верно. Людям приятно, когда жизнь улучшается и становится умнее.

Вот так около часа обсуждали два друга своё земное и космическое бытиё. Андрей резонировал чувствами, движением рук и ног прочерчивал какие-то замысловатые знаки, как бы расширял осмысливаемое пространство, гудел, как разбуженный шмель. Виктор гладил ладонями руки, часто закидывал ногу на ногу, менял положение тела, как бы сжимаясь в единый кокон и концентрат мыслей, словно прял веретеном нить будущей жизни.

Сегодня дискуссия закончилась мирно, не хотелось портить друг другу настроение. Оба директора разошлись по домам, одухотворённые высокими и свободными думами для выполнения обычной земной работы. А её в деревне не видно конца: с лета до осени, с зимы до весны приходится ратиться, крутить колесо жизни. Остановишься – и накроет её своим тёмным покровом нежить, чуть упустишь в дворовом хозяйстве – и несыть, чуть ослабнешь духом – и нехристь, а там, глядишь, и непуть беспросветная налетит.

В эту пятницу Андрей рванулся на рынок в Новодугино. Отвёз старый крестьянский инвентарь в историко-краеведческий музей и купил моторизированную косилку. Лариса требует завести в хозяйстве корову, и сена понадобится в два раза больше. Одному такую работу не потянуть, а рассчитывать приходится в основном на себя.