Он посидел в темноте и попробовал думать.

Мысль пришла первой такая: он не мертв, и это неправильно, потому что по всякому разумному расчету он должен был быть мертв.

Мысль вторая была хуже: значит, его тут для чего-то оставили.

Курт поднял руку и вызвал огонь, самый малый, какой мог, потому что резерв у него был пустой и потому что светить было надо.

На конце пальца встал рыжий язычок в ноготь длиной.

В этом свете Курт увидел, что сидит в норе шириной в три человека, что нора идет в две стороны, и что стены ее сплошь из костей, спрессованных и старых.

И что в двадцати шагах от него, там, где нора уходила во тьму, лежат кости, которые лежат неправильно.

Они лежали кучей, аккуратной, сложенной, будто кто-то их складывал.

И их было очень много.

Курт держал огонек на пальце и сидел, и в этот момент из тьмы, из глубины норы, донесся звук.

Он был мокрый и мерный, и Курт узнал его сразу, потому что слышал его несколько часов назад наверху.

Так звучат жернова, когда они проворачиваются впустую.

(Внимание. Вы находитесь вне известных этажей.) (Готовность: 1%)

Курт посмотрел на последнюю строку.

Он смотрел на нее долго, и огонек у него на пальце дрожал.

— Ах ты дрянь, — сказал он в темноту. — Ты и меня начала готовить что ли...

Утром никто не сел на его место.

Они спали в том же доме, где спали до похода, и Курт раньше лежал у стены справа от входа, потому что оттуда было легче вставать с больной ногой. В набитом травой мешке осталась вмятина. Рядом валялся обрывок мешковины, на котором он что-то писал углем и не дописал.

Бьорн проснулся, сел, посмотрел туда и отвернулся к стене.

Дэн не спал вообще.

(Порча «Легкий сон». Осталось: два дня, девятнадцать часов.)

— Ты хоть час поспал? — спросил Костя.

— Четыре раза по часу. — Дэн лежал и смотрел в потолок из листа. — Каждый раз просыпаюсь, и первое, что я вижу, это она.

— Сколько?

— Четырнадцать. Стоит с вечера, не растет.

— Хорошо.

— Ага, — сказал Дэн. — Хорошо. Она стоит, потому что мне плохо. Значит, чтоб она стояла, мне надо, чтоб мне было плохо всегда.

Костя не нашел, что на это сказать, и потому не сказал ничего.

Нора вышла к очагу первой.

Она стояла с новым луком в правой руке, держала его за середину, как держат палку, и левая у нее была в лубке и прижата к телу.

— Я его не натяну, — сказала она, не оборачиваясь. — Я пробовала утром. Он туже старого раза в полтора, и одной рукой я его не согну даже наполовину.

Она положила лук на настил и посмотрела на него сверху.

— Лучшая вещь, какая у меня была, — сказала она. — Три недели буду носить за спиной как украшение.

Гуга у котла ничего не сказал. Он налил в чашку и подал ей, и Нора взяла правой.

Смотрели количество искр к полудню, и лучше бы этого не делали.

— Восемьдесят одна в общем, — сказал Костя. — У меня двадцать шесть личных, у Бьорна девять. Зелий нет.

— Совсем нет, — сказал Бьорн.

— Совсем. Мы вчера выпили все три.

— Купить надо шесть, — сказала Нора. — Не три. У нас один целый боец из четырех.

Костя посмотрел на нее.

— Ты чего.

— Я говорю как есть. Ты с зашитым бедром. Бьорн с боком, которому только прихватило края. Дэн не спит и не будет спать три дня. А пацан без сна на третий день начинает ронять нож. И я с этим.

Она приподняла лубок.

— У нас нет дальнего боя, — сказала она. — Ни одного выстрела. Три недели.

— И мага нет, — сказал Бьорн.

Это никто не хотел говорить вслух, и Бьорн сказал.

— И мага нет, — сказал Костя.

Очки они вкладывали после этого, и вышло тяжело.

У всех четверых было по одному, за уровень. И никто не начинал.

— Ну, — сказал наконец Бьорн. — Кто первый.

Все молчали.

Костя понял, в чем дело, и понял по себе. Они ждали, что кто-то разложит. В прошлый раз, в деревне, Курт разобрал каждого по очереди, назвал слабые места, сказал, кому куда, и слушать это было противно, а делать легко. Теперь никто не разбирал.

— Скажу как понимаю, — сказал Костя.

— Ты не он, — сказала Нора.

— Знаю, что не он.

Он открыл свое.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 9.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 5. Интеллект: 4. Воля: 4.)

— Мне в Выносливость, — сказал он. — Меня вчера положили лопатой, и я встал. Это была выносливость, а не броня.

(Костя: Выносливость 5 → 6.)

— Дэн. Тебе в Волю.

— Я думал в Ловкость.

— У тебя в голове завелось то, что растет от хорошего, и ты не спишь три дня, — сказал Костя. — А на четвертом этаже есть ходы, где люди бродят кругами трое суток и потом садятся и не встают. Тебе в Волю.

(Дэн: Воля 3 → 4.)

Бьорн вложил в Волю, не спрашивая.

(Бьорн: Воля 3 → 4.)

— Ты чего? — сказал Костя.

— А то же. Меня в темноте свести с ума проще, чем убить. — Бьорн помолчал. — Он мне это сказал четыре дня назад. Я запомнил.

Нора вложила последней, в Выносливость.

(Нора: Выносливость 6 → 7.)

— Не в Ловкость, — сказал Костя.

— Я три недели не стреляю. Мне сейчас надо просто не сдохнуть, когда до меня дотянутся.

Курт шел вдоль стены и держался за нее рукой.

Он шел уже часа четыре, если верить себе. Мерить время в темноте было нечем, сперва он мерил шагами, потом сбился и стал мерить привалами.

Идти он мог в одну сторону, потому что во вторую доносились жернова. Он выбрал ту, откуда не доносилось.

Правило он себе поставил такое: пальцы левой руки на стене, огонь не зажигать. Огня у него оставалось на два раза, он это знал точно, потому и шел в темноте.

Нога волочилась. Посоха не было. Он приноровился ставить правую плоско и переносить вес рывком, и это было медленно и больно, и к боли он тоже приноровился.

Пока шел, он думал, потому что больше заняться было нечем.

Тварь его не съела. Взяла целиком и понесла, и по дороге не тронула, хотя времени у нее было сколько угодно. И бросила в мягкое. Он мог сломать шею при падении и не сломал, потому что упал в костяную муку.

Курт остановился в темноте.

Все это можно было объяснить случайностью. Он бы объяснил, если бы речь шла о ком-то другом.

Он стоял и думал вторую мысль, и она была хуже первой.

Его положили. Не сожрали, а положили. В мягкое.

Он больше не стал говорить вслух, потому что свой голос в норе звучал плохо.

Стена под пальцами кончилась через час.

Курт пощупал перед собой и понял, что нора расширилась. Он послушал, ничего не услышал и решил зажечь. Один из двух.

(«Огненная игла». Резерв: критически низкий. Применение сокращено.)

Огонек встал на пальце, слабый, в ноготь длиной, и Курт поднял руку над головой.

Он стоял в зале.

Зал был круглый, шагов сорок в поперечнике, и потолок уходил во тьму выше, чем брал огонек. Пол был из костяной муки. А по стенам, по всему кругу, стояли кучи.

Их было двенадцать.

Курт пошел вдоль стены, останавливаясь у каждой, и на восьмой начал понимать, а на двенадцатой понял до конца.

Первая куча была из бедренных костей. Только бедренные, все до единой, толстым концом наружу.

Вторая из ребер.

Третья из лопаток.

Четвертая из челюстей, и челюсти лежали одна в другой, как ложки в ящике.

Пятая из мелких косточек стопы, и их было столько, что куча доходила ему до груди.

Он дошел до двенадцатой и поднял огонек выше.

Двенадцатая была из черепов. Они лежали лицом вниз, слоями, и в верхнем слое был череп со вскрытым сводом, снятым по кругу.

Курт стоял и смотрел на этот череп.

Он не был врачом и не был копателем древностей. Он одиннадцать лет писал бумаги, в которых человек разбирался на части, и каждая часть имела свою строку.