Потом на Костю.

— Ах ты, — сказал он.

Он нагнулся, подхватил бабу под руку своей рабочей рукой, поднял и потащил, и они пошли к вратам, хромая, вдвоем. Костя смотрел ему в спину и знал, что тот дойдет до арки раньше их, потому что у него было четыре часа, и что он выйдет с этажа, и что они еще встретятся.

Бьорн стал человеком и сел на землю. Бок у него был раскрыт заново, и хуже, чем вчера.

(Бьорн: опыт +25 %. Уровень повышен: 6 → 7.)

— Апнулся, — сказал он и засмеялся, и тут же закашлялся.

Костя пошел к Норе. Та сидела и вытирала лицо рукавом, размазывая.

— Что это было? — спросил он.

— «Зеленый град», — сказала Нора. — Мое.

— Почему я его первый раз вижу?

Она подняла на него глаза, и в них была злость, усталая и старая.

— Потому что оно жрет шесть стрел и использует интеллект, Костя, — сказала она. — Шесть за раз, и не возвращает, они уходят целиком. У меня в колчане было десять. Десять. Я бы стрельнула один раз и осталась с четырьмя, и на следующий день мне было бы нечем прикрыть тебе спину.

Костя молчал.

— Я четыре дня носила это в себе, — сказала Нора. — Каждый раз, когда вас накрывало, я считала: шесть стрел или потерплю. И терпела. — Она сплюнула красным. — А сегодня вы купили мне двадцать. Вот и все объяснение.

Костя сел рядом с ней на землю. Он вспомнил, как Курт с утра говорил, что восемь искр за палки с перьями это половина остатка.

— Стрелы собирай, — сказал он. — Они целые.

— Знаю, — сказала Нора. — Я потому и в землю их бью, а не в туман.

Дэн стоял в стороне, весь в чужой крови, и его начинало трясти, потому что доходило. Курт за корнями поднял голову.

А Ян лежал в стороне, лицом вниз.

Костя перевернул его и все понял еще до того, как посмотрел.

Тощий ассасин, уходя от Дэна за деревьями, прошел мимо корней, где лежал Курт. Он не мог не пройти, там был единственный проход. И Ян, который сидел там и держал Курта за плечи, поднялся ему навстречу, потому что больше было некому.

У Яна была отобрана палка, потому что палку взял Костя. У Яна не было ничего.

Он получил в шею. Один раз, аккуратно, как делают тихие убийцы.

Костя сидел на земле и держал его на руках, и Ян был еще теплый, но уже никакой, и «Второе дыхание» на такое не работало, потому что там не было чего вытаскивать.

— Он встал, — сказал Курт. Голос у него был странный. — Костя. Он встал перед ним. Я лежал, а он встал. Он же ничего не умел.

Костя молчал.

Он вспомнил, что вытащил этого человека из-под скелета в первый день. И еще раз, из промоины, во второй. И что спросил, как его звать, только сегодня утром, на пятый день.

(Игрок «Ян» выбыл. Живых в Мертвом лесу: 18.)

Костя положил его на землю и посидел рядом. Времени сидеть не было, но он посидел.

— Четыре жетона, — сказал он потом. — Нас пятеро.

Никто не ответил.

К арке они дошли за час до закрытия.

У арки стояло человек двенадцать. Кто-то проходил, кто-то стоял и смотрел, как проходят. Костя сразу разглядел в стороне лысого с его двумя, тот сидел на камне и жался к боку тряпкой, и тряпка была насквозь. Он поймал взгляд Кости и оскалился.

Они встали в стороне от всех. Костя разложил на плаще четыре жетона.

— Считаем, — сказал он. — Четыре. Нас пять. Кому.

— Курт не идет, — сразу сказал Курт. — Я не иду. У меня нога не работает, я на следующем этаже сдохну в первый час и жетон потрачу зря. Отдайте пацану.

— Заткнись, — сказал Бьорн.

— Я считаю честно.

— Ты считаешь глупо. — Бьорн зажимал бок. — Я не иду. Я порван так, что меня и наверху не заштопаешь. Толку от меня уже мало.

— От тебя больше всех толку, ты медведь.

— Медведь дырявый.

— Стоп, — сказал Костя.

Он сидел на корточках над четырьмя серыми кружками и думал, и думал он ровно одну вещь.

Что он никогда в жизни не выбирал, кого не вытаскивать. Всегда выбирала за него вода, или огонь, или время, или собственные руки, которые не дотянулись. А сейчас выбирать надо было ему, сидя на земле, глядя на четыре железки, и это было хуже всего, что с ним делала Башня.

— Я остаюсь, — сказал он.

Все замолчали.

— Нет, — сказала Нора.

— Я остаюсь, — повторил Костя. — Идут Дэн, Курт, Бьорн, Нора. Я тут не сдохну сразу, я тут пять дней прожил.

— Ты тут не пять дней прожил, — сказала Нора. — Ты тут пять дней тащил четверых. Один ты не проживешь и суток, ты же читал свой класс. Ты силен, когда защищаешь. А защищать станет некого.

— Значит, так вышло.

— Костя. — Она подошла и села перед ним на корточки, лицом к лицу. — Ты сейчас делаешь то же, что делал каждый день. Ты решаешь, что ляжешь сам, потому что так проще, чем решать за других. Это не благородство. Это чтоб не выбирать.

Костя посмотрел на нее и не нашел, что ответить.

А в углу зрения, там, где ее видел только он, серая цифра дрогнула и пошла вверх. Не на один. Сразу на четыре.

(Готовность: 39 %)

Костя увидел это и понял, за что ему только что заплатили. За решение лечь вместо четверых. Приросший сказал: росла, когда мне было хорошо и когда я думал, что я молодец.

Он сидел на земле у четырех железок и впервые за пять дней почувствовал вместо страха злость.

За их спинами по всему лесу прошел низкий звук. Арка дрогнула, и серое свечение внутри нее чуть потемнело.

(Закрытие врат через тридцать минут.)

— Тридцать минут, — сказал Дэн тонким голосом. — Костя, тридцать минут.

И тогда Курт сказал с плаща:

— У лысого их пять.

Все повернулись к нему.

— Он сказал, что собирает и сдает, — продолжал Курт. — Он не для прохода их берет. Значит, у него их больше, чем ему надо. Значит, у него на руках лишние.

— Он их не отдаст, — сказала Нора.

— Он сидит с дырой в боку, из которой не останавливается, — сказал Курт. — И у него из четверых осталось двое, один со щитом, вторая с простреленной ногой. И он тоже смотрит на часы.

Костя медленно встал.

Он оглядел площадку у арки, посчитал людей, посмотрел на лысого, сидящего на камне, и на его двоих рядом. Потом на Нору с луком. Потом на Дэна, который был весь в крови чужого ассасина и держал нож, от которого не заживает.

Двадцать девять минут.

— Нора, — сказал Костя. — Сколько у тебя стрел?

Нора подняла колчан и заглянула внутрь.

— Четырнадцать, — сказала она. — И одна доза зелени.

— На град хватит?

— На град хватит.

Лысый сидел на камне и умирал, и знал об этом.

Костя видел это по тому, как тот дышал. Коротко и часто, верхушками легких. Тряпка на боку промокла насквозь. Она уже не темнела. Она текла. Под камнем натекла лужа с ладонь.

Рядом на земле сидела чернокнижница и держалась за голень. Нога у нее от колена вниз пошла зеленью, и зелень поднималась.

Костя подошел и встал в трех шагах.

— Пришел смотреть, как я сдохну? — сказал лысый.

— Пришел торговаться.

Лысый засмеялся и тут же скривился, потому что от смеха потекло сильнее.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Наконец кто-то в этом лесу говорит по-человечески.

— Ты сколько собрал?

— Достаточно.

— Сколько.

Лысый посмотрел на него исподлобья. Прикинул.

— Семь, — сказал он.

— Мне надо один. У меня четыре на пятерых.

— А мне надо два. — Лысый мотнул головой в сторону бабы. — Мне и ей. Остальное товар.

— Ты с этой раной не дойдешь до арки, — сказал Костя. — И товар твой пойдет в землю вместе с тобой.

— Я знаю, — сказал лысый. — Поэтому мы и торгуемся.

Он выпрямился, насколько мог, и посмотрел Косте в лицо.

— Ты лекарь. Ты единственный лекарь на весь этот сраный лес. Залечи мне бок, и я дам тебе жетон. Один.

— Два.

— Один.

— Два, — сказал Костя. — И ей ногу тоже глянет мой человек, потому что от моей стрелы она зеленеет. Иначе она у тебя сдохнет к вечеру, а ты, я думаю, не хочешь.