Курт отвернулся и снова тяжело зашагал по гати. Костя постоял секунду, глядя ему в спину. Система не просто давала сбои. Она играла краплеными картами, и верить ей было нельзя.

Он сбавил шаг, пропуская Курта вперед.

Бьорн шел последним. Нора шла рядом с Костей и молчала так, как молчит человек, которому надо сказать.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Двести сорок искр, — сказала Нора. — Или триста двадцать проводнику. И у нас шесть.

— Знаю.

— И четвертый этаж это четыреста гоблинов и двадцатый уровень в главной штольне.

— Знаю.

— И нам туда с десятого. — Нора шла и смотрела под ноги. — Хмара говорила, лучше с четырнадцатого. Теперь я понимаю, чего она.

Костя шел и думал не про это.

Он думал про трех человек с бумагами от Ордена. Лекарь без уровня. Баба лет сорока с топором. Мальчишка младше Дэна.

Никакие. Все трое никакие, и всех трех пустили вниз, а двенадцатый уровень с металлическим щитом не пустили дважды.

Их называют особыми.

Костя шел по гати в темнеющих джунглях, в доспехе, который выдали ему на восьмом уровне и который не выдают на восьмом уровне, с мечом, который бьет вдвое за чужую кровь, и в углу его зрения висел ноль.

А в десяти шагах впереди шел шестнадцатилетний пацан, у которого сегодня утром было одиннадцать.

— Нора, — сказал Костя.

— Что.

— Если бы тебе дали бумагу и пустили вниз, ты бы пошла?

Нора подумала.

— Нет, — сказала она. — Внизу мертвый лес и камень. Там нечего искать. Там даже лавок нет.

— А зачем тогда кому-то давать проход вниз? — сказал Костя. — Тридцать человек в городе сидят и решают, кого пустить туда, где нечего искать. И почти никого не пускают. И берут за это не деньгами.

Нора остановилась.

Она стояла на гати, и Костя видел, что она сложила то же самое.

— Костя, — сказала она. — А вниз ведь никто и не хочет.

— Никто.

— Тогда зачем сторожить дорогу, по которой никто не ходит?

Костя пошел дальше, потому что стоять он разучился.

— Вот и я думаю, — сказал он.

В сухую падь пришли утром, и Костя понял, что раньше они тут ничего не видели.

Первый раз они пришли сюда за вешателями, и все смотрели вверх, потому что вешатели висят на стволах. Сейчас Костя посмотрел вниз.

Земля под ногами была не земля.

Он присел и разгреб ладонью. Под тонким слоем черной пыли были кости. Не целые скелеты, а крошево: обломки, куски черепов, зубы, ребра, чьи-то мелкие позвонки размером с горошину. Слой шел вниз и не кончался, Костя копнул на локоть и не достал грунта.

— Мамка правду сказала, — сказал он. — Тут на два локтя.

— На три, — сказала Нора. Она стояла в стороне и трогала землю носком. — Слушай, как звучит.

Она наступила сильнее, и под ее сапогом хрустнуло и загудело. Пустотой.

— Тут снизу пусто, — сказала она. — Тут все ходы под нами.

Бьорн крякнул и уселся на корень.

— Значит, он нас уже слышит.

— Мамка сказала, он глухой, — сказал Дэн.

— Он глухой на голос, — сказал Костя. — А на стук не глухой. Мы тут топчемся третью минуту, так что если он близко, он уже идет.

План собрали быстро, потому что план был короткий и поганый.

— Стучит Бьорн, — сказал Костя. — Ты самый тяжелый, у тебя выйдет громче, и ты один сможешь бить обухом так, чтоб земля отдавала. Десять раз, с промежутком. Потом сходишь с места и не медлишь.

— А ты?

— Я в трех метрах от тебя, за спиной. Как только он покажется, я приму.

— Ты его не примешь, — сказала Нора. — Он одиннадцатого.

— Мы не знаем, какого он.

— Слепень сказал восьмой, — сказал Дэн.

— Слепень сказал, что его никто целиком не видел, — сказал Костя. — Значит, никто и уровень не читал.

Он оглядел падь. Мертвые седые стволы стояли редко, между ними лежало открытое место шагов на сорок, и на этом месте под черной пылью были кости.

— Нора, лезь на тот ствол. Оттуда бей, когда покажется.

— Я по нему стрелой ничего не сделаю, если у него панцирь.

— Тогда бей в то, что не панцирь. — Костя повернулся к Курту. — Ты стоишь у дальнего ствола. Далеко, слышишь? Ты сегодня далеко.

Курт стоял, опираясь на палку. Ногу он подтягивал уже лучше, но подтягивал.

— Я тебя понял, — сказал он.

— Не понял ты. Слушай прямо: он приходит снизу. Если земля под тобой шевельнется, ты не разбираешься, что это. Ты орешь и уходишь в сторону, куда попало.

— Куда попало, — повторил Курт.

— Куда попало, — сказал Костя. — Ты у нас единственный, кто не убежит. Значит, ты не должен оказаться там, откуда надо убегать.

Курт кивнул и пошел к дальнему стволу, и Костя смотрел, как он идет, и как ставит правую ногу плоско, и как палка проваливается в костяную крошку по кисть.

Дэн подошел сбоку.

— А я?

— А ты со мной. — Костя поглядел на него. — И слушай меня, пацан. Ты сегодня не лезешь первым. Ты бьешь, когда я скажу, и туда, куда я скажу.

— Понял.

— Не понял. Скажи как понял.

— Не лезть первым, — сказал Дэн. — Бить, когда скажешь.

Бьорн начал стучать.

Он перевернул тесак и бил обухом, коротко, с силой, и каждый удар уходил в костяное крошево и отдавался под ногами глухим и долгим, будто под падью стояла бочка.

Раз.

Костя стоял в трех шагах позади с мечом в руках и слушал не удары. Он слушал то, что между ними.

Два.

Три.

На четвертом ударе птицы над падью замолчали.

Костя это отметил и не сказал. На девятом ударе он почувствовал, как под левым сапогом чуть просело.

— Стой, — сказал он.

Бьорн замер с поднятым тесаком.

Секунду было тихо.

А потом костяное крошево в двадцати шагах от них вспучилось и поехало вниз, как песок в воронке.

Оно вышло не оттуда.

Костя смотрел на воронку, и Бьорн смотрел на воронку, и потому оба пропустили то, что случилось за их спинами. Земля позади Бьорна поднялась горбом, черная пыль слетела с нее пластом, и оттуда, снизу, ударило.

Костя увидел движение краем глаза и не успел ни подумать, ни крикнуть.

Он успел толкнуть.

Он влетел Бьорну в бок всем весом, всем доспехом, и здоровяк сдвинулся на полшага, и в это место, где Бьорн стоял, вышло из земли то, что его ждало.

Сначала показались лопаты.

Две передние конечности, короткие, тяжелые, плоские на концах, серые от налипшего костяного праха. Они разошлись, разгребая, и между ними поднялась голова.

Головы у него не было. Была передняя часть тела, гладкая, тупая, без глаз, без ноздрей, без ничего, что смотрит. И в этой гладкой передней части был круглый рот, и в роте не было зубов.

В роте стояли пластины.

Три костяных диска, вставленных друг за другом, и они крутились. Медленно, вразнобой, один вправо, другой влево, и края у них были неровные и стертые, как у жерновов, которые молотили годами.

Из рота на кости сыпалась мука. Белая, мелкая, костяная мука.

(Костоглот. Уровень 11.)

— Одиннадцатый! — заорала Нора со ствола.

Он был длинный.

Костя понял это, когда тварь пошла вперед, потому что она шла и шла, и все выходила из земли, и конца ей не было. Кольцами. Тело шло сегментами, каждый шириной с бочку, и на каждом сегменте по кругу торчали короткие лопаты, и он двигался ими всеми, как двигается многоножка.

И весь он был обложен костями.

Не своими. Чужими. В серую шкуру между кольцами вросли обломки: чьи-то ребра, лопатки, куски черепов, и они вросли так плотно и так давно, что стали броней, наросшей поверх шкуры, слой на слое.

Он носил на себе тех, кого съел.

— Бьорн, влево! — крикнул Костя. — Уводи его от Курта!

Тварь дошла до места, где стоял Бьорн, и ткнулась в землю, и жернова провернулись в пустоте, и наружу выбило облако костяной пыли.