— Нет, — сказал лысый. — Это те, которые про меч. А теперь та, которая про вас.

Он поднял голову.

— Нас трое, — сказал он. — Внизу четырнадцатый. Ты сейчас можешь развернуться, уйти назад в тот зал с мешками и пойти к тому большому, потому что оттуда есть выход наверх, и ты его знаешь. И тогда я туда не пойду и просто сдохну тут.

Он сказал это, будто зачитал реп про прогноз погоды.

— Я тебе плачу вперед, — сказал он. — Восемьсот искр железом за то, что ты не развернешься. Пацан его свалил, пацан и решает, кому нести. Мне все равно кому, лишь бы вниз со мной шли четверо, а не двое.

— А после низа? — сказал Костя.

— А после низа я его с трупа сниму, если у меня получится, — сказал лысый. — Я же тебе честно все говорю, спаситель. Я тебе с первого дня честно все говорю, и ты за это меня и не убил.

Дэн смотрел на меч и не наклонялся.

— Не мой, — сказал он. — Он мне до подбородка.

— Тогда кому?

Ответил Бьорн.

Он подошел, взял клинок одной рукой, поднял, взвесил — и в его лапе двуручник смотрелся почти нормально, как смотрится хороший инструмент в руке человека, который всю жизнь работал руками.

(Клинок исповедника. Двуручный меч. Уровень предмета: 12. Класс: любой.) (Особое свойство «Отпущение»: тот, кого добил этот клинок, не будет поднят и не пойдет в дело. Владелец при добивающем ударе восстанавливает часть здоровья.) (Предыдущих владельцев: не менее троих.) (Стоимость: 800 искр. Продаже не подлежит.) (Внимание: ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен. Точность снижена.)

Бьорн дочитал и не сразу опустил руку.

— Не пойдет в дело, — сказал он.

— Чего? — сказал Дэн.

— Тут написано, что кого им добьешь, того потом не поднимут, — сказал Бьорн. — И в дело не пустят.

Он посмотрел на стены низкого коридора, на мокрый камень, на то, из чего сложена вся эта Башня сверху донизу.

— Значит, тут можно и так, — сказал он. — А мы не знали.

Костя молчал.

— Двенадцатый, — сказал Бьорн, взвешивая клинок еще раз. — Мне до него два уровня. Он у меня сейчас бьет хуже топора.

— Носи, — сказал лысый. — Дорастешь.

Бьорн перекинул перевязь через плечо, и синий свет ушел ему за спину, и в коридоре стало темнее на треть.

Коридор кончился через сотню шагов, и кончился он проемом.

Костя вышел в него первым и остановился, и за ним встали все, потому что дальше идти было нельзя, пока не поймешь, куда ты пришел.

Это был не зал.

Это была полость, и она была огромная, и она была теплая.

Костя понял это кожей раньше, чем глазами: тут стояло градусов на десять больше, чем в коридоре, воздух был влажный и густой, и он шел волнами, медленно, будто где-то работало что-то очень большое.

Он поднял факел.

Стены полости были красные.

Они шли складками, и по складкам ходило движение, и Костя стоял и смотрел, как стена перед ним поднимается и опускается.

Она дышала.

— Костя, — сказала Нора очень тихо. — Костя, что это.

Он не ответил, потому что ответа у него не было, и потому, что за спиной у него в этот момент погас синий свет.

Не мигнул. Погас.

— Бьорн, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вижу, — сказал Бьорн. — Он холодный стал. Он тут не светит.

Костя поднял факел выше.

И увидел, что в этих красных складках, по всей стене, снизу и до того места, куда доставал огонь, сидят люди.

Вросшие. Кто по грудь, кто по пояс, кто по самые плечи. Они висели рядами, одни выше, другие ниже, головы у всех были опущены, и у ближайшего к Косте на вдохе стены поднялась грудь.

Он был живой.

Они все были живые.

(Уровень четвертый.) (Основание кармана.)

Лысый за спиной сказал что-то короткое и грязное и стал отступать, и Костя услышал, как он уперся спиной в своего же длинного и как тот его не пустил.

И тогда из глубины полости, из-за красного, донесся голос.

Он был низкий и мокрый, и шел он не из одной точки, а как будто из всех стен разом, и он произнес одно слово.

— Свежие, — сказал он.

Стена на этом слове дрогнула вся, от пола до темноты наверху, и по рядам вросших прошло движение, как проходит ветер по полю.

Головы стали подниматься.

Не быстро. Медленно, тяжело, как поднимают голову люди, которых очень долго не звали.

Их было много. Костя перестал считать на втором десятке.

Они смотрели на пришедших, и никто из них не сказал ни слова, и это было хуже всего.

А потом Костя увидел, что одна голова поднялась раньше остальных.

Третий ряд снизу. Шагах в двадцати.

Человек висел в мясе стены по грудь, и руки у него были в стене по локоть, и на плечах у него держалось то, что осталось от прожженной мантии.

Он смотрел прямо на Костю.

И он его узнал.

Костя пошел к стене.

Он не помнил, как сделал первые шаги. Он помнил только, что кто-то держал его за плечо, а потом отпустил, и что Нора сказала «Костя» два раза, и оба раза он не ответил.

Пол полости пружинил под сапогами. Он был теплый и податливый, как настил из мокрого войлока, и в нем оставались следы, и они медленно затягивались.

Костя дошел до третьего ряда и остановился в двух шагах.

Курт висел в стене по грудь.

Руки у него уходили в красное по локоть, и от локтей шли складки, и складки эти не были похожи на то, что человека держат. Они были похожи на то, что человек продолжается.

Мантия сгорела до половины. Под ней Костя увидел ребра, обтянутые кожей, и то место, где кожа заканчивалась и начиналась стена, и он не смог найти границу, потому что границы не было.

— Здорово, — сказал Курт.

Голос у него сел на четыре тона. Он звучал так, будто шел не через горло, а через что-то большее и мокрое.

— Курт.

— Ты долго шел.

— Мы четыре дня шли, — сказал Костя.

— Я знаю, — сказал Курт. — Я вас слышал. Вы наверху ходили и меня искали. Ты орал в колодец. Ты орал два раза.

Костя стоял и не знал, куда девать руки.

Он умел вытаскивать. Он двенадцать лет вытаскивал людей из воды и из машин и из-под завалов, и у него в руках была память на все это, и вся эта память в ту минуту оказалась бесполезной.

Он потянулся и взял Курта за плечо.

— Не надо, — сказал Курт.

— Я посмотрю только.

— Костя. Не надо.

Костя все равно попробовал.

Он взял под плечо, обхватил и потянул, как берут человека из воды, и стена подалась вместе с Куртом, и Курт закричал.

Он закричал не так, как кричат от боли. Он закричал длинно и низко, и по всей полости, по всем рядам, от пола до темноты вверху, прошло движение, и десятки опущенных голов дернулись разом, и тепло вокруг них качнулось, как качается воздух над костром, в который плюнули водой.

Костя отпустил и отшатнулся.

— Не тяни, — сказал Курт, отдышавшись. — Я не там держусь, где ты думаешь. Я тут не пришит. Я тут вместо.

— Вместо чего? — сказала Нора.

Она подошла и встала на два шага позади Кости и лук не опустила.

— Вместо тепла, — сказал Курт.

Он сказал это спокойно, и Костя первую секунду не понял.

— Тут четыре с половиной сотни коконов, — сказал Курт. — Ты их видел, вы через них шли. Их надо держать в тепле, иначе они не доживут до того, как понадобятся. А тепло надо откуда-то брать.

Он попробовал двинуть плечом и не смог, и от этого движения по красному прошла мелкая волна.

— Берут отсюда, — сказал он. — С меня. И с тех, кто рядом. Я тут не один такой, нас на этом уровне полторы сотни. Мы тут вместо печи, Костя.

Тепло шло от стен, густое, влажное, домашнее.

Костя стоял в этом тепле, дышал им, и до него дошло, что он дышит Куртом.

— Так, — сказал он. — Хорн и Веха в городе.

— Что?

— Хорн и Веха, — сказал Костя. — Двое из деревни, ты их не знаешь, они с нами шли до третьего этажа. Они пошли в город на пятом. Я их сам отправил, четыре дня назад. Узнавать, как достают вросших.