Курт молчал.

— В городе есть орден, — сказал Костя быстро, потому что молчание было хуже всего. — У них там свои дела, они дают спуск вниз только своим, но они старые, они тут давно. Если кто знает, как вытащить человека из стены, то они. И еще в склепе, на втором, я такого уже встречал. Приросшего. Номер двести сорок один.

— Мартин, — сказал Курт.

Костя замолчал.

— Или Марк, — сказал Курт. — Он сам не помнил, ты мне рассказывал. Он тебя просил, и ты его убил, и потом два дня ходил и молчал.

— Курт.

— Я не в укор, — сказал Курт. — Я к тому, что ты уже знаешь ответ. Ты уже видел такого в пещере на втором этаже. Видел, чем заканчивается попытка вытащить приросшего. Просто этот ответ тебе не нравится, и ты пошел искать другой.

Дэн стоял чуть в стороне и смотрел вверх.

Костя видел, куда он смотрит.

Ряды шли выше, свет от факела их не брал, и на всех рядах, до самой темноты, теперь были подняты головы. Они не говорили. Они не просили. Они просто смотрели вниз, на четверых живых с огнем, и молчали, и это молчание давило на плечи, как мокрый мешок.

— Они все живые, — сказал Дэн.

— Живые, — сказал Курт.

— И они все понимают?

— Кто как. — Курт повел глазами вбок, насколько мог. — Слева от меня Тимка. Он тут третий год, он уже не понимает. Справа женщина, она понимает все и молчит, потому что говорить нечего. А через два ряда вниз мужик, он поет иногда. Ночами. Тут нет ночей, но он как-то чувствует.

Он посмотрел на Дэна.

— Ты подрос, — сказал он. — Ты в лесу был мальчик, а сейчас у тебя лицо, как у взрослого. Что у тебя случилось?

— Я человека убил, — сказал Дэн. — Час назад. Двенадцатого.

— Ножиком своим?

— Да, и способностью.

— Значит, тебе выбор дали, — сказал Курт. — И ты его сделал сам, без меня. Хорошо. Я бы тебе посоветовал не то.

— Курт, — сказал Костя. — Что с тобой было.

— Тебе надо знать?

— Да.

— Ладно. — Курт помолчал, собираясь. — Меня Костоглот не съел, ты правильно понял. Он меня положил в муку, придавил и ушел, и я там лежал часов шесть. И вот пока я лежал, у меня набралось.

— Что набралось.

— У меня цифра была, — сказал Курт.

Костя перестал дышать.

— Ты про нее не знаешь, — сказал Курт. — Ты вообще про нее знать не мог, ее видит только тот, у кого она. У меня она появилась сразу после того, как меня утащило под землю. Я очнулся в костяной муке, посмотрел в пустоту перед собой — и увидел один процент. Я тогда решил, что это какое-то новое умение, и обрадовался.

Он усмехнулся, и от этой усмешки Косте стало холодно в горячем воздухе.

— Она называлась Готовность, — сказал Курт. — И она росла. Она росла, когда я тянул. Когда я думал, что справлюсь. Когда я за вас брался решать и когда мне это удавалось. Я думал, это счетчик до чего-то хорошего. Я его каждый день проверял, как дурак, и радовался, когда он шел вверх.

Он поднял глаза.

— Она добралась до ста, — сказал Курт. — Пока я лежал в муке. И за мной пришли.

Костя стоял и слушал, и у него в углу зрения висела своя строка, которую он не мог показать никому, и в этой строке был свой процент.

Он не сказал ни слова.

— Костя, — сказал Курт. — У тебя лицо.

— Нормальное у меня лицо.

— У тебя лицо человека, которому это знакомо.

— Курт…

И вот тут заговорила полость.

Голос пошел из дальнего конца, и он был тот же, что они слышали в проеме, низкий и мокрый, и на этот раз он произнес больше одного слова.

— Он тебе много рассказа-а-а-л, — сказал голос.

Тепло качнулось.

Костя развернулся, поднял факел, и он услышал, как в темноте что-то отходит от стены.

Оно отходило медленно и с трудом. Мясо тянулось и рвалось и снова тянулось, и с каждым таким разрывом пол под ногами вздрагивал.

— Назад, — сказал Костя. — Все назад, к проему, быстро.

— Он к нам не пойдет, — сказал Курт. — Он от стены не отходит дальше двадцати шагов. Он к ней прирос низом.

— Это хорошо?

— Это как посмотреть, — сказал Курт. — Он от стены не отходит. Но у него длинные руки.

— Пейте все свои зелья, быстро, — закричал Костя.

Пастырь вышел на свет.

Он был метра четыре. Он стоял согнувшись, потому что выпрямиться ему было некуда, и от этого казался еще больше.

Низа у него не было. Он рос из пола полости, как растет из земли ствол, и было видно, где кончается пол и начинается он, и не было видно, где начинается он и кончается пол.

Верх был почти человеческий, и вот это оказалось хуже всего.

Торс собрали из нескольких. Костя видел это отчетливо, потому что видел лица. Они были в мясе груди и в мясе плеч, вплавленные, растянутые, с закрытыми глазами. Их было шесть или семь. Один рот был приоткрыт, и когда Пастырь дышал, из этого рта тоже шел воздух.

Руки у него были длиннее, чем должны быть у чего-либо с руками. Каждая шла из плеча тремя срощенными и не заканчивалась кистью. Она заканчивалась пучком.

(Пастырь. Уровень 14.) (Хозяин уровня.)

— Мать твою, — сказал за спиной лысый.

— Аркадий, — сказал Пастырь.

Лысый заткнулся.

— Ты меня знаешь? — сказал он через секунду, и голос у него был совсем не тот, каким он торговался в коридоре.

— Я всех знаю, кто сюда доходит, — сказал Пастырь. — Вас доходит четверо или пятеро в год. Я вас потом ношу.

— Слушайте меня, — сказал Пастырь.

Он сказал без угрозы, и от этого было хуже, чем было бы от рыка.

— Вас семеро. Мне надо двоих. Уровень десятый и выше, остальное неважно.

— Пошел ты, — сказал Бьорн.

— Двоих, — повторил Пастырь. — Выберете сами, кого. Остальные пять уйдут наверх, и я вас не трон-у-у-у, и я вам открою проход в обход зала с коконами, потому что там сейчас ходит Тягач, и вы через него не пройдете. Я вас через него проведу.

Он подождал.

— Это хорошая цена, — сказал он. — Я ее не всем предлагаю.

Костя стоял с факелом и чувствовал, как у него сзади дышат шестеро.

Он знал, что сейчас произойдет, потому что видел это в мертвом лесу, когда жетонов оказалось меньше, чем людей, и видел на карнизе, и видел в коридоре сорок минут назад.

Кто-нибудь начнет думать, что двое — это не так много.

— Не смейте, — сказал он вслух, не оборачиваясь.

— Спаситель…

— Лысый, не смей.

— Я и не начал, — сказал лысый. — Я только подумал.

— Костя, — сказал Курт со стены. — Костя, не соглашайся ни на что. Он не отпустит. Он не может отпустить, он не для того тут.

— Курт, помолчи.

— Он вам откроет проход и заберет всех семерых в проходе, там низко и там негде развернуться. Я его тут второй месяц слушаю. Он это уже говорил при мне четыре раза.

Пастырь повернул вверх в сторону стены.

Он сделал это медленно и без злобы, и Костя понял, что сейчас произойдет, за секунду до того, как это произошло, и все равно не успел.

Рука пошла к третьему ряду.

Она шла быстрее, чем должна была идти такая длинная и такая тяжелая вещь, и Костя рванул с места и не добежал даже до половины, и пучок на конце руки сомкнулся на плече Курта.

— Он у меня будет молчать, — сказал Пастырь.

И потянул.

Костя ударил снизу, с разбегу, вкладываясь всем.

(Меч поручителя: цель не наносила урона вашему отряду. Особое свойство не применено.)

Клинок вошел в руку на две ладони и застрял в ней, как застревает нож в мокрой глине, и Костя рванул его на себя двумя руками и вырвал, и вслед за клинком пошла темная жижа.

— Нора!

Стрела вошла в ту же руку выше. Вторая — в сустав, где рука выходила из плеча.

(«Метка охотника» наложена.)

— Бейте руку! — заорала Нора. — Все в руку, она помечена!

Бьорн ударил Клинком исповедника.

Синий свет в полости не работал, и клинок был холодный и темный, и весил в его руках как чужой, и удар вышел кривой. Но он вышел.

(Клинок исповедника. Ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен.)