— Проверка, — сказал третий, тихий, лет тридцати, и Костя заметил, что он до этого молчал весь вечер. — Нас проверяют. Всех, кто умер. Кто дойдет, того пустят.

— Куда пустят?

— Не знаю куда. Дальше.

Над этим посмеялись, но незлобно, и было видно, что этот спор тут ведут уже годы и что каждый держится своей версии, потому что без версии тяжелее.

А потом Гуга сказал от котла, не оборачиваясь:

— А я думаю, ей просто кто-то нужен.

В таверне немного притихло.

— Чего?

— Нужен ей кто-то, — сказал Гуга. Он мешал в котле и говорил в котел. — Сама она не может. Не знаю, почему не может, но не может. Ей человек нужен, внутри. Чтоб держал.

— Чего держал?

— Ее, — сказал Гуга. — Она ж стоит. Стоять само не стоит, стоять надо чем-то.

Секунду было тихо, а потом за столом у входа заржали, и кто-то крикнул, что Гуга шестой год стоит и потому у него все на свете стоит и держится, и заржали громче, и Гуга тоже засмеялся, и разговор поехал в другую сторону.

Костя сидел с пустой чашкой и смотрел ему в спину.

Он не понял, почему ему стало холодно.

Он вышел на настил ближе к полуночи, потому что в таверне стало нечем дышать.

Ночь в джунглях гудела. За частоколом орало, свистело, трещало, и где-то далеко ухало что-то большое, ритмично, как насос. Небо над пологом было темное, без звезд.

Костя сел на настил, свесил ноги и достал из-за пазухи лист с доски.

Он развернул его на колене и в свете из таверны еще раз прочел эти большие косые буквы, которые уползали вниз.

Она говорила мне не отпускать руку. Я отпустил.

Костя посидел, потом сложил лист и убрал.

Он думал не про мальчика. Он думал про то, что придется ему сказать. Что тетя Вера жива, наверное, она ведь не самая слабая, она пять дней ходила по мертвому лесу и не сдохла. Только вот врата закрылись, а она осталась внутри, и внутри теперь девять человек, и никто из них не выйдет никогда.

И что сказать девятилетнему, Костя не знал.

Он сидел с этим, и в какой-то момент поймал себя на другом.

Он поймал себя на том, что ему хорошо.

Хорошо по-настоящему, всем телом. Наелся. Выспался. Свои живы, все пятеро, и один из них смеялся сегодня так, что дрожал стол. У него есть щит, дешевый, но свой. У него в кармане пятнадцать искр и лист с заданием, которое он взял не за деньги.

И еще он поймал себя на том, что за весь день ни разу не покосился в угол.

Костя скосил глаза туда.

(Готовность: 0 %)

Ноль. Как вчера и как позавчера.

И он вдруг понял, что не боится этого нуля так, как боялся вчера утром. Что за день он к нему привык. Что цифра, которая шесть дней висела у него над плечом и считала его, как считают вес скотины, перестала считать, и это, если по-честному, было облегчение.

Никто не смотрит. Никто не мерит. Можно жить.

Костя посидел с этой мыслью и не заметил в ней ничего дурного.

За спиной скрипнул настил, и рядом села Нора. Она принесла две чашки и одну поставила ему.

— Не спится?

— Душно.

Они посидели молча. Нора отпила и сказала:

— Ты чего у доски взял? Курт говорит, ты какой-то лист снял и не сказал какой.

Костя достал лист и отдал.

Нора читала долго, дольше, чем нужно на четыре строки.

Потом сложила его и вернула.

— Я эту женщину помню, — сказала она. — Она у арки ходила и спрашивала. Ты ей жетон отдал.

— Отдал.

— И она ушла.

— Ушла.

Нора смотрела в темноту за частоколом.

— Ты понимаешь, что она в лесу осталась, — сказала она.

— Понимаю.

— И что ты ему это скажешь.

— Скажу.

— Костя. — Нора повернула к нему голову. — Ты берешь себе задание, за которое надо будет сказать девятилетнему, что его тетя не придет. Ты понимаешь, что это не задание. Это ты сам себе наказание выписал.

Костя допил и поставил чашку на настил.

— Она мне сказала: спасибо, я его найду и отдам ему, — сказал он. — Про жетон. Она думала, что найдет его и отдаст ему железку, чтоб он вышел. И пошла его искать, а он уже был здесь и искал ее.

Он помолчал.

— Кто-то должен ему сказать, что она его искала до конца, — сказал он. — Иначе он всю свою жизнь, сколько ее там осталось, будет думать, что отпустил руку и все.

Нора долго ничего не говорила.

Потом встала, забрала обе чашки и сказала, глядя куда-то в частокол:

— Ладно. Я с тобой пойду.

— Куда?

— К этой Мамке, — сказала Нора. — Или куда там надо. Куда пойдешь, туда и пойду.

И ушла в таверну, и Костя остался на настиле один, и ему было хорошо, и он по-прежнему не видел в этом ничего дурного.

Курт собрал их утром, и Костя сразу понял, что это будет надолго, потому что Курт сел, устроил больную ногу и разложил на настиле свою мешковину.

— Так, — сказал он. — Пока мы не полезли в глубину, я хочу, чтоб вы все поняли, кто вы такие.

— Я знаю, кто я такой, — сказал Бьорн.

— Ты не знаешь, ты чувствуешь. Это разное. — Курт разгладил тряпку ладонью. — Слушайте. Мы восемь дней воюем вслепую. У каждого висят цифры, и никто из вас в них не смотрит, кроме меня. А цифры это единственное честное, что у нас тут есть. Тварь может соврать, человек может соврать, а цифра нет.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Начнем с того, что они значат. — Курт поднял палец. — Их пять, и они не одинаковые по весу, вот что важно. Сила это удар и переноска. Ловкость это скорость, точность и уворот. Выносливость это сколько ты держишь до того, как ляжешь, и как быстро встаешь. Интеллект это запас на способности и скорость соображать. Воля это сколько ты держишь в голове, когда тебя пугают или морочат.

— Это мы знаем, — сказал Дэн.

— Знаете. А теперь я вам скажу, чего вы не знаете. — Курт обвел их пальцем. — Единица в разных руках стоит разного. Косте лишняя единица Интеллекта дала второй заряд лечения, то есть чью-то жизнь. Бьорну лишняя единица Интеллекта не даст ничего, потому что у него все способности телесные. Понимаете? Одинаковое очко, разная цена.

Он постучал по мешковине.

— Поэтому давайте по одному. Костя, показывай.

Костя открыл свое и повернул так, чтоб видели все. В отряде это работало, они друг друга видели с тех пор, как Система сделала их отрядом.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 7, прогресс 87 %.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 4. Интеллект: 4. Воля: 4.) (Свободных очков: 1.)

— Смотрите на него, — сказал Курт. — Вот это самый ровный человек в отряде, и это не похвала. У него нигде нет ямы и нигде нет горы. Сила три, это меньше, чем у любого мужика на лесопилке. Ловкость три, он медленный. Выносливость четыре, он терпит. Воля четыре, его не сломать. Интеллект четыре, и это единственное, куда он вкладывал по уму.

— Чем плохо ровно? — спросил Дэн.

— Тем, что ровный никого не убивает и никого не догоняет. — Курт посмотрел на Костю. — Ты не боец, Костя. Ты никогда не будешь бойцом. Ты нянька с булавой. Вся твоя польза в том, что ты стоишь и не падаешь, и что ты чинишь нас, когда мы рвемся.

— Спасибо.

— Это не оскорбление, это описание. — Курт помолчал. — И тебе надо перестать пытаться быть бойцом. Твое очко я бы влил в Выносливость. Не в Силу. Силой ты все равно никого не перебьешь. А Выносливость это сколько ты выстоишь, пока мы работаем.

Костя подумал.

— Дальше, — сказал он.

— Дэн.

Пацан выложил свое охотно.

(Дэн. Ассасин. Уровень 7, прогресс 4 %.) (Сила: 2. Ловкость: 4. Выносливость: 2. Интеллект: 2. Воля: 3.) (Свободных очков: 3.)

— Вот, — сказал Курт. — А это самый опасный человек в отряде.

— Чего? — сказал Дэн.

— Опасный. Не сильный. Не полезный. Опасный. — Курт ткнул в цифры. — Ловкость четыре, и это уже прилично, ты ей за неделю трех человек положил, я считал. У тебя есть кровопуск, а он бьет не по здоровью, он бьет по времени: ты режешь один раз, и потом можешь просто отойти и подождать. Такого нет ни у кого из нас.