— Слышь, — сказал он скупщику. — У тебя лавка когда-нибудь сама с тобой говорит?

Скупщик перестал жевать.

— Чего?

— Ничего, — сказал Костя. — Спасибо.

Таверна называлась «Под листом» и была самым большим строением в деревне.

Внутри стояли длинные столы из расколотых вдоль стволов, и за столами сидело человек двадцать пять, и было душно, шумно и хорошо. Гуга таскал от очага котел и разливал. Кто-то играл в кости на щепки. У дальней стены двое спорили, показывая друг другу что-то в воздухе, видимо, свои панели.

Костя вошел, и его отряд уже сидел за столом у окна.

Бьорн ел. Он ел так, как работает молотилка, и перед ним стояли три пустые чашки. Дэн сидел рядом и что-то ему рассказывал, размахивая рукой. Курт устроился с краю, вытянув больную ногу под стол, и слушал. Нора сидела спиной к стене, лицом к двери, и по этому одному было понятно, сколько она тут прожила.

Костя сел и положил перед ней связку стрел.

— Держи.

Нора посмотрела на связку.

— Это что.

— Стрелы. Граненые. Ты свои на меня спустила.

— Я на зелье спустила, — сказала она. — Не на тебя.

— Ага.

Она помолчала секунду, потом взяла связку и убрала. И сказала, глядя в чашку:

— Ты щит взял.

— Взял.

— Плетеный.

— Плетеный.

— Там наверху был обитый, — сказала Нора. — За тридцать два. Броня три и особое свойство, и оно под тебя написано, я смотрела.

Костя ел похлебку и молчал.

— Ты взял плетеный за четырнадцать, — сказала Нора. — Плюс стрелы за шесть. Двадцать. У тебя было тридцать пять, я слышала, за сколько ты мешок сдал.

— Ты считаешь, как Курт.

— Я стреляю, я всегда считаю, — сказала Нора. — Костя. Ты купил мне стрелы вместо своего щита.

— Я купил себе щит, — сказал Костя. — Просто дешевый. Ешь, а то остынет.

Нора посмотрела на него, и он не стал поднимать глаз от чашки, потому что ему было проще.

Курт с края стола сказал в никуда:

— Идиот.

— Заткнись, — сказала Нора.

— Я констатирую. Он мог взять броню три с особым свойством, а взял два с половиной, если сложить с наручами. В бою с Ползуном это была бы разница между целым плечом и разодранным. — Курт отпил из чашки. — Но пусть. У меня уже кончились слова.

Ели долго.

Дэн наелся первым, и его начало распирать. Он рассказал Бьорну, как ночью ходил у ворот, и как Костя водил тварь по дуге, и как он сам резал ей бок и ни разу не сунулся под брюхо. Он рассказал это три раза, каждый раз добавляя.

Бьорн слушал и кивал, и один раз сказал:

— Ты молодец.

И Дэн от этого замолчал минут на пять, потому что ему это было важнее, чем он мог показать.

А потом Нора сказала:

— У меня уровень. Восьмой.

— Когда? — спросил Костя.

— Утром догнала на этих ста процентах, за что не знаю. Может, за то, что вчера в бою участвовала, оно доначислилось. — Она отставила чашку. — И сундук висит.

Все посмотрели на нее.

— Открывай, — сказал Дэн.

— Тут?

— А где? — сказал Курт. — Тут двадцать пять человек, частокол и Бьорн. Если оттуда полезет тварь, ее тут на куски разберут раньше, чем она разберется, где она. Это единственное место на этаже, где эту лотерею вообще безопасно тянуть.

Нора подумала и согласилась.

Она подняла руку, и сундук проявился прямо над столом, темный, окованный. За соседними столами обернулись.

Нора откинула крышку.

Изнутри пошел свет. Желтый.

(Сундук вскрыт. Нора.) (Благословение: Твердая рука. Один час. Ловкость +2.)

Свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало тихо. Нора смотрела в то место, где он висел.

— Час, — сказала она. — Ловкость плюс два. На час.

— Ага, — сказал Курт.

— Я сижу в таверне. Я тут ем. Мне некуда стрелять.

— Ага.

— То есть оно сейчас сгорит впустую.

— Полностью, — сказал Курт. — До последней минуты.

Нора посидела, потом взяла чашку и швырнула бы ее, если бы была моложе. Вместо этого она сказала одно короткое слово, и Бьорн заржал.

Он заржал так, что за соседним столом вздрогнули. Потом заржал Дэн. Потом Курт зафыркал, зажимая рот, потому что от смеха у него дергало спину.

Костя сидел и смотрел на них и не сразу понял, что тоже смеется.

Он смеялся первый раз с той минуты, как открыл глаза на каменном полу первого этажа.

К вечеру таверна набилась битком.

Костя понял, что тут это заведено: днем расходятся по работе, а к темноте собираются все. И тут же он начал узнавать лица.

За столом в середине сидели трое. Худой с обритой головой, и с ним двое. Костя вспомнил их сразу: кладбище в Мертвом лесу, они прошли навстречу шагах в тридцати, и все шесть человек держали руки на оружии. И потом у арки они прошли через врата раньше всех.

Обритый почувствовал взгляд и повернул голову. Посмотрел Косте в лицо. Кивнул. Костя кивнул в ответ.

— Ты его знаешь? — тихо спросил Дэн.

— Нет. Он меня третий раз запоминает.

А в дальнем углу, у стены, сидел один человек, и вокруг него было пусто на два места в каждую сторону.

Костя увидел синий отсвет раньше, чем разглядел его самого. Меч стоял у стены, прислоненный, в простых ножнах, и через ножны пробивалось ровное синее свечение.

Сивый сидел один и пил из деревянной кружки. Своих у него рядом не было. Он не смотрел ни на кого, и на него не смотрел никто, кроме Кости.

— Двенадцатый уровень, — сказал Курт, не поворачивая головы. — Легендарный меч. И сидит тут, в этой дыре, третий вечер, я его вчера видел.

— Почему сидит?

— Не знаю, — сказал Курт. — Он с прошлой волны застрял в лесу и переплатил за выход. Ему надо на десятый этаж, а он сидит на третьем и пьет. Это либо очень умно, либо очень плохо.

Драка началась из-за места.

Костя даже не заметил, с чего пошло. Просто за столом у входа поднялся шум, потом кто-то встал, потом кто-то толкнул, и через секунду двое покатились по полу, а кружки полетели.

Костя встал раньше, чем подумал.

Он всегда так делал. На пожаре, на воде, в стартовом зале, где угодно. Он встал и шагнул, и его поймали за рукав.

Нора.

— Сядь, — сказала она.

— Там дерутся.

— Сядь, Костя. — Она держала крепко. — Смотри.

Он посмотрел.

Никто в таверне не двинулся. Двадцать пять человек продолжали есть. Кто-то отодвинул чашку, чтоб не сшибли. Гуга у очага даже не обернулся, только повысил голос, не оборачиваясь:

— Стол не ломать!

Драка кончилась через минуту сама. Один из двоих сел на пол и стал ощупывать зубы. Второй поднял свою кружку, посмотрел, что в ней ничего не осталось, и пошел к очагу за новой. Через две минуты они сидели за одним столом, и один что-то говорил, а второй кивал, зажимая рукавом губу.

— Тут так каждый вечер, — сказала Нора и отпустила его рукав. — Не лезь. Тут это как в бане поругаться. Ты полезешь разнимать, и они оба на тебя пойдут, потому что ты чужой.

Костя сел.

— Как ты это знаешь?

— Я на этажах жила по неделе, — сказала Нора. — В таких деревнях. Знаешь, чему я там научилась? Отличать, когда бьют по злобе, а когда просто бьют. По злобе тут раз в месяц, и тогда никто не ест, все смотрят.

Она отпила из чашки.

— Ты вставать не разучился, — сказала она. — Это хорошо. Просто соображай сначала, а вставай потом.

Разговор про Башню начался ближе к ночи, когда народ размяк.

Костя не помнил, кто начал. Кто-то за средним столом сказал что-то про этажи, и его подхватили, и через минуту говорила половина таверны.

— Машина она, — говорил мужик с обожженной шеей. — Механизм. Кто-то ее построил давно и ушел, а она работает. Как мельница без мельника.

— Ага. И мелет нас.

— И мелет. А чего ей еще делать, ее так сделали.

— Зверь она, — сказал другой, от очага. — Мы у нее в кишках. Ты этажи видел? Это не этажи, это кольца. Мы по ней снизу вверх идем, как еда.

— Тогда б она нас переварила и все.

— А она и переваривает. Просто медленно, чтоб растянуть.