— Может, дурак.

Он поднял руку и сделал то, что делала Нора.

Сундук проявился перед ним, темный, окованный, висящий в полуметре над костями.

Костя откинул крышку.

Изнутри пошел свет. Не желтый.

Красный.

(Сундук вскрыт. Костя.) (Порча: Сытный запах. Двенадцать часов. Вы пахнете добычей. Твари этажа чуют вас на удвоенном расстоянии и предпочитают вас другим целям.)

Красный свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало очень тихо. Даже стрекот в пологе будто приглушили.

— Что там, — сказала Нора.

— Я теперь вкусно пахну, — сказал Костя. — Двенадцать часов.

— Ты серьезно.

— Ага.

Над ними, высоко в мертвых ветках, что-то шевельнулось.

Костя поднял голову.

Третий вешатель отделился от ствола, к которому прижимался все это время, метрах в двенадцати, прямо над ними, и пошел вниз, и он шел не на Бьорна, который сидел ближе всех, и не на Нору, у которой был лук.

Он шел на Костю.

— Ложись! — заорала Нора.

Вешатель шел вниз, и Костя успел понять три вещи.

Что он падает зигзагом, отталкиваясь от стволов, как белка, и потому предугадать нельзя. Что он идет именно на него, минуя Бьорна, который сидел ближе. И что булава в руке уже поднята, а поднял ее Костя сам, не думая.

Он ушел в сторону за полшага до удара.

Крючья вошли в землю там, где он стоял, вырвав кости из грунта. Вешатель развернулся быстрее, чем должна поворачиваться такая длинная дрянь, и мазнул низом, под колени, и Костя подпрыгнул, и все равно поймал вторым крюком по голени, и его снесло.

Он упал на костяную подстилку, и в спину ему вошло что-то острое, чей-то обломок.

(Порча «Сытный запах» активна. Цель выбрана: вы.)

— Спасибо, — прохрипел Костя. — Я заметил.

Тварь наползла сверху. Она шла на четырех крюках, растопырившись, и над Костей раскрылась щель на бугре, и оттуда пошел тот же ракушечный запах, и он был близко.

Костя ткнул булавой вверх, в щель, вслепую. Попал. Провернул.

Вешатель дернулся и попер вперед, вгоняя булаву глубже сам, потому что ему было все равно, он хотел жрать. Костя держал рукоять обеими руками и упирался, и его вело назад по костям.

Потом сверху ударил Бьорн.

Он не оборачивался. У него не было сил на медведя. Он просто подошел и обрушил свой широкий тесак твари на спину, у основания одной из длинных рук, и рубил в одно место, три раза, пока рука не отделилась.

Вешатель завалился на бок. Костя выдернул булаву и добил его в лежачем положении, стоя на коленях, как забивают сваю.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35 %. Бьорн: опыт +20 %. Нора: опыт +12 %.)

Нора подошла и остановилась над ним.

— Ты открыл сундук посреди охоты, — сказала она.

— Открыл.

— И вытащил порчу, от которой тебя жрут первым.

— Ага.

— Ты понимаешь, что это была самая глупая вещь, какую я видела за все время?

Костя сел, вытер лицо предплечьем и посмотрел на три туши, лежащие среди костей.

— Понимаю, — сказал он. — Пошли, потащим. Курт под стеной с шести вечера.

До ворот они дошли к темноте, и это было хуже самой охоты.

Туша вешателя весила как крупный человек, а их было три, а их было трое. Тащили по одной, волоком, за длинные руки, потом возвращались за следующей. Три раза туда и три обратно.

Пим встретил их с фонарем.

— Ой, — сказал он, разглядывая, что они принесли. — Ой, ребятки, вы молодцы. Трех. За вечер трех.

— Сколько дадите?

— А это не ко мне. Это к скупщику. — Пим виновато развел руками. — Я на воротах, я не покупаю.

— Где скупщик?

— Внутри, — сказал Пим.

Костя постоял.

— То есть чтоб продать туши, надо войти.

— Ну да.

— А чтоб войти, надо заплатить.

— Ну да, — сказал Пим и вздохнул, будто ему самому это было неприятно. — Так оно и устроено, милый. Я не придумывал.

Дэн, сидевший под навесом рядом с Куртом, встал.

— Это ж развод, — сказал он. — Костя, это чистый развод.

— Это порядок, — сказал Пим без обиды. — У нас тут порядок, потому иначе тут давно никого бы не было. Двадцать семь у вас есть, я знаю, я вижу. Заходят двое.

Костя присел рядом с Куртом.

Курту было плохо. Он был какой-то желтоватый, и от него тянуло вонью, и когда Костя приподнял тряпки, стало ясно, что рана в спине пошла не туда. Края разошлись и набухли, и в глубине было мокро и мутно.

— К вечеру будет жар, — сказал Костя. — К утру он поплывет.

— Я и так плыву, — отозвался Курт. Голос у него был нормальный, но глаза не держались на одном месте. — Костя. Не трать на меня двадцать семь. Тут вход десять с головы, значит на двоих. Пусти Нору с товаром и пацана. Я до утра доживу.

— Не доживешь.

— Я считал.

— Ты плохо считал, — сказал Костя и встал.

Он повернулся к Пиму.

— Есть у вас лекарь?

— Хмара, — сказал Пим сразу. — Хмара у нас. Она хорошая, она вам его склеит, если он на своих двух не совсем. Только она денег берет отдельно.

— Сколько?

— По ране. Такую спину, думаю, искр за десять, за двенадцать.

Костя посчитал.

Двадцать семь. Вход десять с головы. Двадцать за двоих, семь остается, а Хмара берет десять, и значит на Хмару денег нет, пока не продадут туши. А продать может только тот, кто внутри.

— Так, — сказал он. — Заходят трое. Курт, Бьорн и Нора.

— Костя, — сказал Бьорн.

— Курта надо к лекарю, и нести его должен ты, потому что больше некому. Нора идет продавать туши, покупать зелья и стрелы. Из двадцати семи на вход Курта и Бьорна уходит двадцать. — Костя посмотрел на Нору. — Остается семь. Твои. Добавь три своих, и заходишь тоже.

Нора помолчала.

— А вы с пацаном?

— А мы снаружи.

— Костя.

— Нора, у нас двадцать семь искр и умирающий человек, — сказал Костя. — Считать тут нечего.

Он думал, что все решилось. А потом Пим тронул его за рукав.

— Милый, — сказал привратник. — Ты бы и так не зашел.

Костя обернулся.

— Ты чего?

— Ты пахнешь. — Пим смотрел на него, и в фонарном свете лицо у него было доброе, и от этой доброты Косте сделалось нехорошо. — Я носом не чую, я вижу. У тебя строка над головой висит, порча. Сытный запах, двенадцать часов. Так?

— Так.

— Ну вот. — Пим кивнул. — Тебя пустить, милый, это стену всю ночь держать. Они на тебя пойдут через частокол. Они на тебя из пади придут, из низины придут, отовсюду. У меня за стеной тридцать человек спят.

Дэн шагнул вперед.

— Так а он что, снаружи ночевать будет?!

— Я ему навес дам, — сказал Пим быстро. — И воды дам. И утром, как порча сойдет, первым пущу, бесплатно, слово даю. Я ж не зверь, ребятки.

Он говорил это все с таким искренним сочувствием, что возразить было тяжело.

Костя оглядел частокол. Четыре метра ободранных стволов, заостренных сверху. За ними горел свет и слышались голоса, и кто-то смеялся, и пахло варевом.

Он посчитал еще раз, и на этот раз считать было легко, потому что вариантов не было.

— Ладно, — сказал он. — Заходят трое. Дэн, ты со мной.

— Ага, — сказал Дэн.

— Не «ага». Ты со мной, потому что тебе я тут доверяю больше, чем стене. Понял?

— Понял.

Бьорн стоял и не двигался. Потом сказал, глядя в землю:

— Я своих не бросаю.

— Ты не бросаешь. Ты Курта несешь.

— Это одно и то же, если ты остаешься.

— Бьорн. — Костя подошел и взял его за плечо. Плечо было мокрое от крови. — Если ты не унесешь Курта, он сдохнет к утру. Тогда ты бросишь его, чтоб постоять со мной. Выбирай, кого бросаешь.

Бьорн посмотрел на него из-под бровей и не ответил. Он нагнулся, подхватил плащ с Куртом и понес его в ворота, и по тому, как он шел, было видно, что он сейчас себя ненавидит.

Нора задержалась в воротах.

— Я буду на стене, — сказала она. — С луком. Я тебя оттуда достану, если что.