И он смотрел на двенадцать куч и видел то же самое, только сделанное чужими руками и в другом порядке.

— Ты нас разбираешь по видам, — сказал он в темноту.

Огонек погас.

И из тьмы, с той стороны зала, ему ответили.

Это был не голос. Провели чем-то твердым по костяной стене, один раз, коротко.

Так, будто поставили отметку.

Слепня Костя нашел после обеда.

Дом квестов был пустой. Слепень сидел за столом и левой рукой чинил перо ножом.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Ты пришел спрашивать, я по шагам слышу.

— Пришел.

— Про хромого?

— Про него.

Слепень отложил перо.

— Он мертвый, милый.

— Он живой.

— Костоглот берет и уносит, и после этого живых не бывает. Я тут третий год, я знаю, о чем говорю.

— У него сундук ждет владельца, — сказал Костя.

Слепень медленно поднял голову.

— Что?

— Мы вчера открыли четыре сундука за уровень, а его висит. И там написано не «утрачен». Там написано «ожидает владельца».

Слепень посидел, глядя на него. Потом встал, дошел до полки, снял книгу и принес на стол.

Книга была толстая, разбухшая от сырости, страницы в ней шли вложенные, а не подшитые, и все они были исписаны крупным детским почерком левой руки.

— Я тут все пишу, — сказал Слепень. — Каждый лист: кто повесил, когда, за сколько, чем кончилось. Три года пишу.

— Зачем?

— А иначе я никто. Мужик с одной рукой в лесу, где жрут. Я тут держусь тем, что помню то, чего другие не помнят.

Он открыл книгу и стал листать назад.

Он листал минут десять, и Костя сидел и не мешал.

— Так, — сказал Слепень. — Кого забирало под землю. Не только костоглот, там и провалы, и другое, я не всегда знал, кто именно. За три года у меня записано одиннадцать случаев.

— И?

— Из одиннадцати десять кончились никак. Лист вешали, лист висел, через полгода снимали, потому что место надо. Никого не нашли.

Костя ждал.

— А один, — сказал Слепень, — я тебе сейчас найду, потому что помню его и он у меня отдельно отмечен.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

— Вот. Это не я писал, это до меня было, я это переписал из старой книги, которую держал тут один до меня. Восемь лет назад под землю ушел человек.

— И?

— И вернулся, — сказал Слепень.

Костя сидел.

— Через сколько?

— Через двадцать девять дней.

Двадцать девять дней. Костя подумал и понял, что это очень много и очень мало разом.

— Кто?

Слепень посмотрел на него.

— Ты его знаешь. Ты с ним каждый день здороваешься.

Костя понял за секунду.

— Пим.

— Пим, — сказал Слепень. — Восьмой год у ворот. А под землей был восемь лет назад. Ты подумай, что было раньше.

Пим сидел у ворот на своем чурбаке и штопал что-то.

Костя подошел и постоял, и Пим поднял голову и заулыбался, как всегда, радостно.

— Ой, ребятки. Как рука у твоей стрелялки?

— В лубке.

— Хмара хорошая, она соберет. — Пим воткнул иглу в тряпку. — Ты садись, чего стоишь. Тебе после вчерашнего вообще стоять не надо.

Костя сел на землю рядом с чурбаком.

— Пим. Я про тебя знаю.

Улыбка у Пима не изменилась.

Она у него вообще никогда не менялась. Костя за десять дней к ней привык и перестал замечать, а сейчас пригляделся и понял, что улыбка стоит на лице отдельно от глаз, как приклеенная вещь.

— Что знаешь, милый?

— Тебя взяло под землю восемь лет назад. И ты вернулся через двадцать девять дней.

Пим положил тряпку на колени и посидел так с полминуты.

— Слепень, — сказал он.

— Слепень.

— У него книга. Я знаю, что она есть, и знаю, что я там записан. — Пим смотрел в частокол. — Я его восемь лет прошу вырвать страницу.

— Он не вырвал.

— Он не вырывает. Говорит, если тебя вырву, придется вырвать всех, а тогда книга станет врать. Он правильный, я на него не в обиде.

— Расскажи, — сказал Костя.

— А зачем тебе, милый?

— У меня там человек.

— Твой человек мертвый.

— У него сундук ждет владельца.

Пим повернул голову, и вот тут улыбка сошла у него целиком, и Костя увидел, какое у него лицо без нее.

Оно было очень усталое.

— Ждет, — сказал Пим.

— Значит, живой. Значит, ему хуже, чем если бы он умер, и я тебе сейчас объясню, почему, а ты меня выслушаешь до конца и не будешь перебивать, потому что я это восемь лет никому не рассказывал и второй раз не смогу.

— Не буду перебивать.

— Тогда слушай.

— Я туда попал не так, как твой, — сказал Пим. — Меня не тварь взяла. Я сам провалился. Ходил тут по пади, брал вешателей, и подо мной осело, и я поехал вниз вместе с землей и с костями. Упал метров с двадцати и не разбился, потому что упал в муку.

— В костяную.

— В нее. Ее там по колено, а местами по грудь. — Пим смотрел в землю. — Первое, что я подумал: я живой, и это неправильно.

Костя молчал.

— Там норы, — сказал Пим. — Много. Идут во все стороны и соединяются, и они старые. Их не костоглоты рыли, костоглоты в них живут. Рыли до них, и я не знаю кто. Стены из костей, спрессованных, и в них есть места, где кости уложены.

— Как уложены?

— Кучами. Аккуратно, по одной к одной. Я нашел такую на второй день и разбирал ее руками и смотрел. Там были только ребра. Одни ребра, тысячи, и все повернуты в одну сторону.

Он помолчал.

— Кто-то там разбирает, — сказал Пим. — Вынимает из костоглотовой муки то, что целое, и складывает по видам. Ребра к ребрам, черепа к черепам. Я нашел четыре таких места за двадцать девять дней.

— Ты его видел?

— Нет, — сказал Пим. — И слава богу.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше я жил. Двадцать девять дней. Чем я там жил, рассказывать не буду. Тебе это не поможет, мне вспоминать не надо. Скажу так: там есть вода, есть что жевать, и наверх оттуда не выйти, потому что наверх сыпучее.

— А как ты вышел?

— Не наверх, — сказал Пим. — В сторону.

Он поднял руку и показал куда-то себе за спину, за частокол, в сторону кряжа.

— Норы идут в ту сторону, — сказал он. — И они поднимаются. Полого, очень долго. Я шел в одну сторону одиннадцать дней и вышел.

— Куда?

Пим посмотрел на него.

— В рудники, — сказал он.

Костя сидел, и у него в голове все встало на место с таким щелчком, что он его почти услышал.

— Четвертый этаж.

— Четвертый этаж, — кивнул Пим. — Там внизу, под шахтами, есть старые ходы, узкие, куда гоблины не суются. Ты про них слышал, я знаю, ты с той бабой говорил, с лучницей из большого отряда, мне рассказали.

— Темные ходы.

— Так их зовут наверху. А снизу они не темные ходы, милый. Снизу они то же самое, что под нами. Это одна нора. Она идет от нашей пади до рудников, поднимается и в рудниках выходит.

Он взял тряпку и стал вертеть ее в руках.

— Вот почему туда гоблины не лезут, — сказал он. — Они знают, что оно снизу соединяется. Гоблины глупые, но не настолько.

— То есть я могу его найти, — сказал Костя.

— Можешь.

— Как?

— Так, как я вышел, только наоборот. Тебе надо попасть в темные ходы на четвертом этаже и пойти по ним вниз, а не к вратам. В ту сторону, откуда я шел одиннадцать дней. И идти.

— Одиннадцать дней?

— Мне было одиннадцать, потому что я шел вслепую и мне везло. — Пим пожал плечами. — С картой, может, четыре. С проводником, может, три, если найдешь проводника, который туда пойдет. А он не пойдет.

Костя сидел и складывал, и с каждым слагаемым становилось хуже.

Чтобы дойти до Курта, надо было сначала подняться на четвертый этаж. Значит, добрать до десятого уровня. Значит, найти двести сорок искр на карту или триста двадцать на проводника, а у них восемьдесят одна, и зарабатывать это в джунглях без дальнего боя, без мага и с пацаном, который не спит.

А потом спуститься под четвертый этаж и идти по норам от трех дней до одиннадцати, там, где живут пауки от собаки до коровы и то, что складывает ребра кучами.