— Нет, — отрезала она.
«Вот же упрямая», — психанул я про себя.
Катя пришла как положено, вовремя, минута в минуту. С порога — сразу «включила училку». Потребовала тетради и план занятий: что учим, какой уровень, какая программа. Пришлось сдаваться и объяснять, что и как — но не всё и не как.
Всё-таки она была внучкой своей бабушки.. Бабушка думала лозунгами — Катя тоже. У неё всё было либо чёрное, либо белое, либо правильно, либо нет. Полутона в её мире просто не предусматривались. Я смотрел на неё и думал: это от воспитания или от возраста? Или просто она такой человек? Второй курс. Восемнадцать лет. В восемнадцать у многих нет полутонов. Они появляются потом — или не появляются никогда.
— Как-то это неправильно... ты платишь деньги... — неуверенно сказала она, разглядывая пустую страницу моей тетради.
— Катя, послушай. Мне нужен английский. У тебя он есть. Ты пришла и предложила мне свои возможности. Я купил твои возможности, потому что у меня есть потребности. Всё по Карлу Марксу, и даже без прибавочной стоимости. Чистый обмен ресурсами.
Она снова неуверенно посмотрела на меня. В её глазах боролись два чувства. С одной стороны — вбитая бабушкой мораль «помогать бескорыстно», «деньги не главное», «ты мне помог — я тебе помогу, и ничего с тебя не надо». С другой — суровая реальность, в которой рубль в час — это живые деньги, которые можно потратить на что-то своё. Не на семью, не на бабушкины лекарства, не на хлеб с молоком. На что-то своё.
Реальность победила.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда чему мне тебя учить и как?
А вот тут случился затык.
Я сел на стул, положил ладони на колени и честно задумался. Как объяснить студентке второго курса, что мне не нужны правила из учебника Старкова? Что мне нужен живой язык — язык, на котором пишут биржевые сводки, финансовые контракты и деловые письма? Язык, который я буду применять через пару десятилетий, когда этой студентки рядом уже не будет и она сама давно станет кем-то другим?
— Давай так, — предложил я. — Сначала проверим, что я знаю, а что нет. Мы просто поговорим. Ты поспрашиваешь — я помычу в ответ. Потом разберём пробелы, в конце дашь мне задание. Идёт?
Катя подумала секунду — и кивнула. Открыла тетрадку с красной обложкой, взяла ручку.
— Идёт. Let's start. What is your name and what are your hobbies?
Я усмехнулся. Если бы она знала, что мои «хобби» включают предсказание мирового экономического кризиса и знание дат биржевых обвалов на двадцать лет вперёд, она бы, наверное, перекрестилась. Или решила, что я сумасшедший. Или то и другое.
— My name is Igor, — ответил я. — And my hobby is long-term thinking.
— Это не хобби, — поморщилась она. — Это уклонение от вопроса.
— Да ты не по годам умная, — сказал я по-русски.
— Не отвлекайся, — сказала она тоже по-русски. — Что ещё умеешь?
В итоге просидели два часа. По-хорошему надо было остановиться на одном — но как-то не получилось остановиться. Один поворот разговора тянул за собой другой, одна ошибка вытаскивала следующую, одно правило ломало ещё три.
Мне повезло с учителем. Это я понял в первые двадцать минут.
Английский она знала прекрасно. База — железная. Интонация — чистая. Объяснять умела — коротко, чётко, без воды. Видно было, что у неё хорошая школа: не просто зазубренные правила, а понимание языка как системы, у которой есть логика. Когда она объясняла времена, она объясняла не «так надо», а «вот почему». Это редкое качество, даже у опытных преподавателей.
Правда, сразу вылезла одна проблема. Классическая, и при этом неожиданная для неё.
Я говорил по-американски. Всю прошлую жизнь я варился в этом варианте — с тягучими гласными, с проглоченными согласными, с «r», которое произносится мягко и почти незаметно. Американский английский — это язык, который живёт во рту у человека, как удобная мягкая обувь. Он не старается. Он просто есть.
Катя давала чистый британский. Академический. «Received Pronunciation» — тот самый, которым говорит диктор Би-би-си в семь вечера. Красивый, выверенный, ни одного лишнего звука. Её «r» в конце слов почти не произносилось — она его аккуратно «снимала». Её «t» была твёрдой, как щелчок по столу. Её гласные — короткими и точными, как удары молотка.
Для неё моё произношение было сродни уличному сленгу. Для меня её речь звучала как репортаж из студии — красиво, правильно, и совершенно непригодно для реального офиса, где все говорят быстро и никто не ждёт, пока ты доделаешь каждое «t».
Первый конфликт случился на слове «water».
— Игорь, ну почему ты говоришь «wada»? — Катя поморщилась, будто лимон съела. — Пишется «water». Чёткий звук «т», короткий звук «о». Попробуй ещё раз.
— Кать, — усмехнулся я. — Так говорит треть Америки. Это не ошибка. Это диалект.
— Это не диалект, это небрежность.
— Это Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес. Вместе взятые.
— Здесь не Лос-Анджелес. Здесь советская система образования, и по ней — «water» с «т».
Она смотрела на меня твёрдо. Я смотрел на неё с тем же выражением.Хорошо хоть не спросила откуда это у меня . Прокол черт
Потом мы оба одновременно чуть-чуть улыбнулись — не друг другу, просто про себя. Это был тот момент, когда два человека понимают: они одинаково упрямые. И что это, в общем, неплохо — особенно если они по разные стороны одного стола.
— Давай сойдёмся на том, — сказал я, — что я буду понимать твой «королевский» английский, а ты перестанешь бить меня по губам за мой «простой».
Катя вздохнула, поправила очки — маленькие, в тонкой металлической оправе, я только сейчас их заметил, — и что-то пометила в тетради. Там уже было страниц пять заметок, судя по тому, как согнулась обложка.
— Ладно. На произношение закрываю глаза. Но грамматику — не дам. Времена — это не прихоть, это логика. Если ты не понимаешь разницу между Present Perfect и Past Simple — ты никогда не поймёшь, закончено действие или оно ещё влияет на твоё «сейчас». А в деловом языке это критично.
— А в деловом языке говорят: «I've sent you the contract» или «I sent you the contract»?
Она открыла рот — и закрыла.
— Первое, — сказала она после паузы. — «I've sent» — если контракт ещё актуален. «I sent» — если это просто факт прошлого.
— Вот именно. Значит, деловой язык как раз требует понимать разницу. Продолжай.
Катя посмотрела на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать: смесь раздражения и невольного интереса. Как будто она шла учить трудного школьника — а оказалась в разговоре, который её самой было не остановить.
— Ты странный ученик.
— Это комплимент?
— Это факт.
К концу второго часа Катя выглядела измотанной. Не с той усталостью, когда долго делал что-то скучное — а с той, что остаётся после хорошей умственной работы. Лицо порозовело. В глазах наконец-то пропал тот подозрительный блеск, с которым она пришла, — сменившись азартом человека, который нашёл неожиданно интересную задачу.
Она закрыла тетрадь. Потом открыла снова, дописала что-то ещё. Закрыла.
— Задание на следующий раз, — объявила она деловым тоном. — Читаешь любую газетную статью на английском. Не переводишь. Просто читаешь, выписываешь незнакомые слова и пробуешь угадать их значение по контексту. Со словарём — только после. Понял?
— Понял, учитель.
— И не надо так говорить, — поморщилась она. — Это звучит как издевательство.
— Извини. Понял, Катя.
Она встала, одёрнула свитер — серый, домашней вязки, с чуть растянутыми рукавами. Взяла со стола тетрадь и убрала в сумку. Аккуратно, без суеты, с той привычной точностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших не занимать лишнего места в чужом пространстве.
Я вышел в прихожую следом.
— А Шекспира мы всё-таки почитаем, — сказала она, не оборачиваясь, пока я снимал с вешалки её пальто. — Чтобы ты понял, что английский — это не только способ покупать «возможности». Это ещё и музыка.
