Это был лук. Но не просто лук. Изогнутая, словно полумесяц, основа его была сделана из цельного куска так называемого «живого дерева»: редчайшего, добываемого лишь в священных рощах Домена, что росло лишь под пение местных менестрелей и поливалось водой из источника, в который раз в сто лет по легендам падала звезда. Древесина была глубокого, насыщенного каштанового оттенка, и внутри неё, под многими слоями лака, виднелись переливающиеся, словно вены, тонкие золотистые прожилки. Резьба на луке изображала сцены охоты: всадники на белых оленях с золотыми рогами преследовали то ли огромного вепря, то ли мифического зверя. Тетива же, которую необычный человек сейчас аккуратно натянул двумя пальцами, демонстрируя её упругость, была свита из тончайших, словно паутинка, но при этом ослепительно-белых волос единорога. Она сияла в свете магических фонарей, и когда мастер отпустил её, раздался тихий, мелодичный звон, эхом прокатившийся по всему яблоневому саду.
— Лук «Поцелуй Заката», — произнёс блондин мелодичным, чуть надменным голосом, и каждое его слово, казалось, было наполнено веками традиций и мастерства. — Стрела, выпущенная из него, не знает промаха, ибо тетива поёт песнь ветра, а сама стрела на миг обретает разум, чтобы выбрать верный путь к сердцу врага. Рукоять инкрустирована пылью лунного камня для улучшения связи с магией Эолы.
Он плавным движением вынул из колчана за спиной одну-единственную стрелу: древко из черного, как смоль, эбенового дерева, оперение из перьев ворона, а наконечник из цельного, прозрачного, как слеза, алмаза. Наконечник этот, поймав свет фонаря, заиграл всеми цветами радуги, и я увидел, как на лицах судей появилось заинтересованное выражение.
Архимаг Тереза, невысокая, но статная женщина с серебрящимися сединой волосами, убранными в строгий пучок, и пронзительным взглядом серых, как грозовое небо, глаз, чуть подалась вперёд. Её мантия глубокого синего цвета была расшита по вороту и рукавам серебряными звёздами, что, казалось, мерцали в такт её дыханию. На груди, на массивной золотой цепи, покоился амулет в виде открытой книги, инкрустированный сапфирами: символ её звания Верховного Хранителя Знаний Академии Арканума (Королевской Магической Академии).
— Достойная работа, мастер…? — её голос был сух и строг, но в нём слышалось уважение.
— Лаэрон Светлый Лист, — склонил голову рунный кузнец.
— Мастер Лаэрон, — продолжила она. — Вы использовали в работе собственный магический резерв для подпитки чар?
— Нет, архимаг, — ответил блондин. — Лук сам черпает силу из стихии воздуха, что пронизывает наш мир. Достаточно лишь правильно его настроить.
Верховный жрец Агнбера, стоявший по правую руку от короля, одобрительно крякнул. Это был коренастый, широкоплечий мужчина с обветренным, красным лицом, обрамлённым густой, тронутой сединой бородой, заплетённой в две косы. Одет он был не в ритуальные одежды, а в простую, но добротную тунику из огнеупорной ткани. На его могучей шее висела на толстой цепи эмблема в виде пылающего молота: символ его сана. Глаза его, ярко-карие, светились внутренним огнём и практической сметкой.
— Хорошая работа! — пробасил он. — Но позволь спросить: насколько эта красота практична в реальном бою? Не переломится ли «живое дерево» от удара, скажем, дубиной тролля?
Лаэрон, чуть нахмурившись, изящно провёл рукой по луку, и тот на миг окутался золотистым сиянием.
— Живое дерево, жрец, крепче стали, — ответил он с лёгкой обидой в голосе. — И имеет память. Если его и сломать, оно со временем срастётся вновь, стоит лишь полить его особой росой из наших краев. Впрочем, я надеюсь, что такой умелый воин, как тот, кому достанется этот лук, не допустит подобного.
Король Эдмунд II, до этого момента сидевший на своём походном троне и задумчиво поглаживающий подбородок, наконец, заговорил. Его голос, хоть и негромкий, разносился далеко, полный спокойной властности. Одет он был, по случаю фестиваля, не в пышные одежды, а в тёмно-синий, почти чёрный дублет, расшитый серебряной нитью. На его боку, в ножнах из чёрной кожи, висел тот самый «Пламя Королей»: работа моего покойного мастера, Григория Железнова. Теперь, когда я его отчетливо разглядел, моё сердце сжалось.
— Мы ценим искусство и традиции Домена Вечных Дубравий, мастер Лаэрон, — произнёс король, и его глаза, цвета тёмного янтаря, остановились на кузнеце. — Ваша работа изысканна и, несомненно, войдёт в анналы фестиваля. Мы запомним её.
Блондин поклонился, на его тонких губах заиграла довольная улыбка. Он отступил на шаг, давая дорогу следующему участнику. Следующим шёл тот самый дварф, Родрик Молотобой. Его мастерская, судя по гербу на постаменте — скрещённые молоты на фоне горы, — находилась где-то в Каменных Твердынях. Сам он был низкорослым, но невероятно широкоплечим, с могучими, словно выкованными из стали руками, бугрящимися под тканью его простой, но украшенной золотым шитьём туники. Лицо его, покрытое шрамами, но выражавшее непреклонную волю, обрамляла роскошная, ухоженная борода цвета воронова крыла, заплетённая в сложную косу и украшенная золотыми кольцами. Глаза, глубоко посаженные, сверкали холодным, оценивающим блеском из-под кустистых бровей. Он скинул ткань, и я невольно затаил дыхание.
На стойке покоился доспех. Но не просто кираса или кольчуга. Это был полный, изумительной работы нагрудник, частично выполненный из тонких листов адаманта, лёгкого, но гораздо прочнее, чем обычная сталь. Металл был отполирован до зеркального блеска и покрыт искусной гравировкой, изображавшей битву дварфов с какими-то подземными тварями. Но главное было не в этом. В центре нагрудника, прямо напротив сердца, был вставлен крупный, с кулак, пульсирующий мягким алым светом рубин. Этот свет, казалось, жил своей жизнью: он то разгорался, то угасал в такт дыханию самого дварфа, отбрасывая багровые блики на лица стоящих рядом.
— «Сердце Горы», — произнёс Родрик скрипучим, словно скрежет камней, голосом. — Мой ответ на «Грозу Нечисти» Ивана Молота. Этот нагрудник не просто защищает владельца. Он питает его силой самого камня. Пока рубин горит, носящий его будет чувствовать лишь четверть усталости, а любая рана, не смертельная, затянется вдвое быстрее. Рубин был добыт в Сердце Мира, в самых глубоких шахтах Каменных Твердынь, и заряжен магией самой земли самим Верховным Королём дварфов!
По толпе прокатился гул. Архимаг Тереза, прищурившись, наклонилась над доспехом, почти касаясь носом пульсирующего камня.
— Любопытно… — прошептала она. — Я чувствую древнюю магию. Очень, очень сильную.
Верховный жрец, скрестив руки на груди, лишь хмыкнул, но в его глазах читалось явное одобрение. Король же подозвал к себе одного из своих гвардейцев, стоявшего неподвижной статуей позади трона, и что-то прошептал ему на ухо. Гвардеец кивнул и удалился.
— Впечатляющая демонстрация, мастер Родрик, — произнёс король. — Ваш народ всегда славился умением работать с камнем и металлом. Мы будем иметь вас в виду.
Дварф, гордо вскинув голову, отступил. Далее шли ещё работы: одна удивительнее другой. Был щит, созданный из чешуи огненного дракона, способный отражать заклинания стихии огня. Были сапоги из шкуры теневого кота, делающие шаги практически абсолютно беззвучными. Был кинжал с лезвием из застывшего крика баньши, что, по словам мастера, сводил с ума того, в кого вонзался. Были перчатки, плетущие молнии, и плащ, словно превращающий носящего в туман. Каждое изделие было вершиной мастерства, и я, наблюдая за всем этим, чувствовал, как внутри меня нарастает холодный ком неуверенности.
Наконец, настала очередь Владислава Серых Гор, прошлогоднего победителя в зачарованной категории. Он был старым дварфом, ещё более коренастым и морщинистым, чем Родрик. Его лицо, изрезанное глубокими складками, напоминало древний, выветренный камень, а глаза, тёмные и глубоко посаженные, смотрели на мир с тем спокойным, всезнающим прищуром, что свойственен лишь тем, кто перевидал столетия. Его борода, совершенно седая, была столь длинна, что он затыкал её за широкий кожаный пояс, инкрустированный медными заклёпками, чтобы не мешалась при ходьбе. Сама борода была заплетена не в косы, а в сотни тонких, тугих жгутов, каждый из которых заканчивался крошечной серебряной бусиной. Одет он был в простой, почти аскетичный наряд: грубую шерстяную тунику цвета небелёного холста, подпоясанную вышеупомянутым поясом, и такие же простые штаны, заправленные в высокие, потёртые сапоги из дублёной кожи. Никаких вышивок, никаких украшений. Но контраст между этой нарочитой простотой и его руками был разителен. На его пальцах, узловатых и толстых, как корни старого дуба, сияло с десяток массивных перстней с крупными драгоценными камнями, каждый из которых, без сомнения, был магическим. Там были и глубокий, как ночное небо, сапфир, и кроваво-красный рубин, и переливающийся всеми цветами радуги опал, и дымчатый топаз, и молочно-белый лунный камень. Каждый перстень был заключён в сложную, витую оправу из серебра, покрытую мельчайшей гравировкой. Казалось, он носит на себе целую сокровищницу или, вернее, арсенал. Он не стал снимать ткань со стойки, как делали другие. Он даже не подошёл к ней сразу. Вместо этого он медленно, шаркающей походкой, опираясь на массивную, из тёмного дерева трость с навершием в виде головы барсука, приблизился к столу и просто положил на него раскрытую ладонь. В центре его широкой, мозолистой, но в то же время ухоженной ладони лежало кольцо. Обычное на вид серебряное кольцо, даже, можно сказать, скромное, особенно по сравнению с перстнями. Никаких гравировок, никаких завитушек. Простой, гладкий, чуть потёртый ободок. И в него был вставлен небольшой, тусклый, почти чёрный камень овальной формы. На первый взгляд он казался невзрачным, но, приглядевшись, я заметил, что в самой его глубине, если поймать нужный угол, пробегают едва заметные бурые искры. Толпа замерла. Даже вездесущие птицы в кронах яблонь, казалось, притихли. Все взгляды были прикованы к этому маленькому, неказистому предмету в ладони мастера.
