Я невольно усмехнулся про себя и мой взгляд снова упал на фонтан. Он был огромен, этот каменный монумент стоял в центре круглой площади, вымощенной светлым камнем. Вода в бассейне была прозрачной, как стекло, там плавало несколько упавших с деревьев яблок и в ней отражались фигуры, застывшие в вечном движении. Я подошёл ближе, чувствуя, как прохладные брызги касаются моего лица, и начал разглядывать каждую статую по очереди, отмечая про себя детали.
Первым, кого я узнал, был юный эмиссар Ангбера. Я сразу понял, что это он, потому что даже в камне чувствовалась та же грубая, несокрушимая сила, что и в самом боге кузнечного дела. Маленький мальчик, не выше моей груди, если бы он был живым, стоял на невысоком постаменте и держал в руках миниатюрный молоток. Он бил им по наковальне, и все было сделано таким образом, точно каждый его «удар» сопровождался всплеском воды, которая взлетала вверх, точно искры от «раскалённого металла». Капли падали обратно в бассейн с тихим звоном, и я невольно залюбовался этой игрой: вода, подчиняясь магии или механизму, скрытому в камне, создавала иллюзию настоящей кузницы. Лицо мальчика было сосредоточенным, лоб нахмурен, а губы сжаты в тонкую линию: он был полностью поглощён своей работой, и в этом читалось что-то очень правильное, истинное. Я вспомнил слова Элиаса об Ангбере: бог, который не терпит лени, который требует от своих последователей постоянного труда и совершенствования. Глядя на эту статую, я чувствовал, как во мне самом просыпается желание взяться за молот и создать что-то стоящее.
Рядом с ним, чуть левее, стояли близнецы — посланники Аэроса и Эолы. Их статуи были соединены в объятии, и из их сплетённых рук била струя воды, разбиваясь о поверхность бассейна тысячей мелких капель. Аэрос, бог утреннего ветра и странствий, и Эола, богиня вечернего бриза и тихих дорог, были изображены детьми, но в их позах читалась недетская мудрость. У воплощения Аэроса были растрёпанные волосы, словно их вечно трепал ветер, а на плече сидела маленькая птичка, вырезанная с такой тщательностью, что я мог разглядеть каждое пёрышко. Эола же держала в свободной руке свиток — символ путевых записей и торговли, которые вели странники и дельцы. Их лица были спокойны и безмятежны, и я на мгновение позавидовал этой безмятежности: они путешествовали вечно, но никогда не теряли друг друга. Вода, льющаяся из их рук, создавала радугу в солнечном свете, и я задержал дыхание, поражённый этой красотой.
Но центральной фигурой, возвышающейся над всеми, было дитя Легилиуса. Этот бог (покровитель закона, света и справедливости) был изображён в виде ангелочка с большими, расправленными крыльями, которые, казалось, готовы были взмахнуть в любой момент. Глаза статуи были завязаны плотной повязкой, и я знал, что это символ: Легилиус не смотрит на мир, людей и их поступки глазами, он видит его/их суть, скрытую от обычных смертных. В правой руке он держал небольшой меч, направленный остриём вверх, и именно из его кончика била центральная струя фонтана, самая мощная и высокая. Вода взлетала на несколько метров вверх, рассыпаясь в воздухе на мириады капель, и падала обратно, создавая вокруг себя облако влажной пыли, им он и вершил свой приговор и справедливость. Лицо ангелочка было бесстрастным, даже холодным, и я немного поёжился. В его фигуре чувствовалась скрытая мощь утерянного людьми Солнца.
Справа от него, чуть ниже, стоял Молторм — бог войны и грома. Этот посланник был изображён в оборонительной позе: копьё в одной руке, щит в другой, ноги слегка расставлены, словно он готовился принять удар. Его детское лицо было суровым, брови нахмурены, а на щите был выгравирован герб в виде молнии, рассекающей облака. Вода не била из него фонтаном — она стекала по копью и щиту тонкими струйками, создавая впечатление, что он только что вышел из битвы под дождём. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на других. Молторм был прост и прямолинеен, как и его почитатели — воины, которые не любят лишних слов.
Затем мой взгляд упал на статую, которую я едва не пропустил. Она скрывалась в самом низу, среди каменного рельефа, почти полностью погружённая в воду. Это был Моранокт — бог тьмы и смерти, покровитель ночи и скрытых знаний, тайн и планов. Его фигура была едва различима: ребёнок в капюшоне, чьё лицо было скрыто тенью, и только улыбка (странная, загадочная, почти насмешливая или ироничная) была видна из-под капюшона. Из-под него же, из места, где должны были быть глаза, текла вода. Она струилась тонкими ручейками, словно статуя плакала, и эти слёзы бесшумно исчезали в бассейне, не создавая ни всплесков, ни кругов. Я сглотнул, почувствовав лёгкий холодок в груди. Моранокт всегда пугал меня, но в то же время и притягивал своей таинственностью. Он был здесь, но его словно и не было и в этом, наверное, и заключалась его суть.
По другую сторону от ангелочка, стояла девочка с счастливым лицом — посланница Скареры, Матери-Земли. Я невольно улыбнулся, глядя на неё. Она была самой живой из всех: её глаза сияли, на голове красовался венок из полевых цветов, а в руках она держала лукошко, наполненное фруктами, овощами и колосьями пшеницы. Вода лилась из этого лукошка щедрым потоком, и казалось, что она благословляет саму землю, даруя ей плодородие. Яблоки в лукошке были вырезаны так искусно, что их хотелось взять и попробовать на вкус, будто они только что упали с окружающий фонтан яблонь и застыли на вечно в виде камня. Скарера напоминала мне Аню: такая же заботливая, такая же тёплая, и я на мгновение позволил себе представить, как моя сестра стоит рядом с этой статуей и смеётся.
Но, пожалуй, самой необычной была тут посланница Талариэль — богини воды. Единственная, кто был изображён не в человеческом облике, а в виде девочки-ламии или ундины, а может и русалки. Её длинный, изогнутый хвост опоясывал весь каменный постамент и скрывался где-то в глубине бассейна, под водой. Чешуя на хвосте была проработана до мельчайших деталей: каждая чешуйка поблёскивала в свете, и вода, стекавшая по ним, создавала иллюзию движения. Верхняя же часть тела была человеческой: тонкие руки, длинные волосы, струящиеся по плечам, и лицо с огромными, слегка раскосыми глазами, в которых застыла вечная грусть. Из её сложенных лодочкой ладоней лилась вода, и она стекала по хвосту, возвращаясь обратно в бассейн. Талариэль была одновременно и прекрасна, и печальна, и пугающа — как сама стихия, которую она олицетворяла.
Я обошёл фонтан кругом, стараясь запомнить каждую деталь, и только тогда заметил, что одного из богов основного пантеона здесь нет. Я насчитал их всех: Ангбер, Аэрос и Эола, Легилиус, Молторм, Моранокт, Скарера, Талариэль. Но где же Тайгор? Зимний Страж, Звериный бог, Дикий Охотник — его здесь не было. И это было понятно: в Аргонисе зима длилась от силы месяц, снег если и выпадал, то таял, едва коснувшись земли, и сама природа здесь, казалось, отвергала его власть. Я вспомнил, как в Зорени, наоборот, Тайгора почитали и боялись: там зимы были суровее, а леса полны диких зверей, и каждый охотник знал, что без благословения этого бога ему не вернуться домой с добычей. Здесь же, среди яблонь и фонтанов, он был чужим, и его отсутствие говорило о многом. Я даже заметил, как фигуры Скареры и Талариэль словно бы отворачивались от пустого места, где мог бы стоять его посланник, и в этом читалась древняя, почти мифическая вражда или конкуренция между всеми стихиями.
Я подошёл к одной из временных террас, установленных напротив фонтана, и сел на деревянную скамью, продолжая размышлять. Вокруг меня уже собирались участники и зрители: я видел кузнецов и их подмастерьев с ящиками и шкатулками, слышал обрывки разговоров о техниках ковки и материалах. Кто-то нервно поправлял фартук, кто-то проверял остроту резца, а я всё сидел и смотрел на воду, льющуюся из глаз Моранокта, и думал о том, как странно устроен этот мир. Боги здесь, среди нас, застывшие в камне, но живые в своей символике. И каждый из них ждёт чего-то от нас, смертных. Впрочем, я не был религиозен. Я вздохнул и поднялся, поправляя ремень. Пора было идти к месту проведения конкурса.
