На экране мелькают пёстрые картинки рыбок и кораллов, среди которых они резво плывут. Я без зазрения совести наслаждаюсь своим кусочком пиццы. Симона, как всегда, отдает предпочтение любимым роллам, а Снежка сначала жует печенье, а затем потихоньку стаскивает холодное ведерко с мороженым.

— Котёнок, тебе будет много.

— Это нам с Пушистиком.

— Ну и хитрюга, — тихонько посмеиваясь, комментирует Симона. — Пусть ест, Поль.

— Я боюсь, что большая часть окажется на полу.

— Уберем. А если не получится, клининг поможет. Расслабься. Мы же сегодня отдыхаем, забыла?

Я коротко киваю, перевожу взгляд на свой кусочек пиццы и делаю выдох.

Да, мне нужно расслабиться, потому что впереди ждет то еще испытание. Кончики пальцев вмиг холодеют, когда я пытаюсь представить грядущую встречу Зимы с дочерью.

Может, зря я ему пообещала?

Чуть качаю головой и возвращаюсь мыслями в реальность. Отдых. Сейчас я должна просто дать себе возможность отдохнуть и провести время с девочками.

Мы все вместе смеемся, когда забавная синяя рыбка забывает, куда она плывет. Снежка размахивает ложкой, которая по сравнению с ее ручкой кажется комично большой. Симона иногда подбрасывает короткие комментарии по поводу сюжета.

А я… Наблюдаю за ними. Наблюдаю и наслаждаюсь каждой минутой. Наслаждаюсь тем умиротворением, что царит сейчас в комнате. Можно, чтобы вот так было всегда — без навязчивых звонков и страхов?

— Мамочка, а ты поплывешь меня искать?

Неожиданный вопрос Снежки заставляет мое сердце сжаться от нежности и мимолетного страха потерять ее.

— Конечно, поплыву, котёнок. Буду плыть, пока не найду.

Замечаю, что Симона на несколько секунд замирает с палочками в руках, в которых зажат еще один ролл.

— А Симону, мамочка? Симону будешь искать?

Снежка полностью поглощена мультфильмом и даже если бы могла видеть, всё равно не заметила и не поняла в силу своего возраста, как прицельно бьет своими вопросами.

— И Симону тоже поплыла бы искать. А как иначе?

— Клуто-о! — тянет Снежка и зачерпывает уже изрядно подтаявшее мороженое ложкой.

Мы обмениваемся с Симоной короткими взглядами. Она мне улыбается, и я улыбаюсь ей в ответ.

Умом понимаю, что нельзя вот так, а вот сердцем… Мне хочется дать Симоне хотя бы капельку тепла. Того самого, которое не купишь и не заменишь никакими, даже самыми дорогими подарками на свете.

Когда мультфильм плавно подходит к концу, Снежка уже уютно посапывает у меня под боком. Экран гаснет. Гирлянда продолжает блестеть. Я рассматриваю ее, вслушиваюсь в мягкую тишину дома и чувствую себя настолько спокойной и расслабленной, какой не была уже очень-очень давно.

Симона тоже задремала.

Чтобы не разбудить девочек, я стараюсь двигаться максимально аккуратно и бесшумно. Убираю со стола, вытираю липкое пятно от мороженого на полу. Затем укладываю на подушки Снежку, осторожно укрываю Симону пледом. Выключаю гирлянды и укладываюсь рядом.

Как ни странно, но после такого насыщенного дня я быстро засыпаю, а не как обычно мучаю себя различными тяжелыми мыслями.

Просыпаюсь от шороха за дверью и тихого щелканья замка. Резко поднимаю голову и не понимаю: сплю я или уже нет. Воздух вдруг кажется таким плотным, словно вот-вот должен оглушительно зарокотать гром.

Замечаю на пороге спальни Кудашевского. Его суровое лицо подсвечено холодным светом экрана смартфона.

— Почему я должен тебя везде искать?

— Тише, пожалуйста.

Я быстро встаю, нашариваю рукой свой смарт и замечаю там несколько пропущенных от Кудашевского.

Ох, чёрт!

Он не любит, когда его игнорируют. А я не то, чтобы сделала это нарочно. Я просто разрешила себе прожить пару обычных человеческих часов. Непозволительная роскошь. Знаю.

Выхожу из спальни и как можно аккуратней прикрываю за собой дверь.

— Мы с девочками немного засиделись, — оправдываюсь.

— Ты здесь не в качестве няньки находишься.

Киваю и пытаюсь игнорировать морозец, что колючими иголками проносится вдоль позвоночника.

— За мной.

Безропотно подчиняюсь.

Сна, как и не бывало.

Захожу в кабинет к Савелию. Где бы мы ни находились, атмосфера в его рабочем пространстве всегда одна и та же — жесткая, тяжелая и безжизненная.

Невольно вспоминаю кабинет Зимы и всё то, что мы там сегодня делали.

Нет-нет. Об этом сейчас нельзя думать.

— Что с выставкой? — Савелий не спрашивает, а, как всегда, требует четкого ответа.

Отбрасываю в сторону любые страхи и сантименты. Перенастраиваюсь на его волну, чтобы не навлечь на себя гнев.

— Идем строго по графику.

Кудашевский одобрительно кивает и слушает, когда я вкратце рассказываю о каждом этапе подготовки.

— Только вот есть один нюанс, — задумчиво произношу и чувствую на себе пристальный взгляд.

Савелий ждет объяснений.

— Я сегодня ездила на склад, куда привезли картины. Часть из них до сих пор не внесена в каталог. Мне сказали не беспокоиться по этому поводу.

— Это всё?

Несколько секунд я кусаю нижнюю губу, не зная: стоит ли мне признаваться в кое-каких подозрениях или нет. Решаю всё-таки признаться, чтобы потом вдруг не оказаться виноватой, если что-то пойдет не так.

— Нет.

Поднимаю взгляд. Кудашевский по-прежнему внимательно наблюдает за мной. Я, вроде бы, успела привыкнуть к его этому взгляду, который способен выпотрошить тебя наизнанку. Но сейчас чувствую себя максимально неуютно.

Может, потому что ещё и суток не прошло, как ты целовалась с другим?

Я снова гоню прочь любые мысли о Зиме, заталкиваю их как можно глубже в сознание. Это смешно и нереально, знаю, но боюсь, что пристальный взгляд Савелия вот-вот прочтет все мои страхи, отпечатанные на сетчатке глаз.

— Ту часть картин, что не внесена в каталог, мне не разрешили осмотреть. Я осмотрела те, что в каталоге числятся. Одна из них меня беспокоит.

Я сцепляю пальцы рук в замок и стараюсь унять свое бешено колотящееся сердце.

— Это натюрморт. Автор полотна неизвестен. Датируется серединой восемнадцатого века.

— И?

— Техника исполнения не совсем соответствует той, что использовали в то время. И мазки мне показались слишком свежими.

— Тебе показалось, Полина? — Кудашевский опускается в свое массивное кожаное кресло, которое у меня прочно ассоциируется с троном.

— Нет, я уверена в этом.

— Так показалась или уверена?

Савелий говорит негромко, но я всё равно чувствую, как он давит на меня, буравит своим этим тяжелым взглядом так, что даже вдох сделать сложно.

— Мне это показалось странным. Я решила рассказать тебе. Вот и всё.

— Еще что-то хочешь мне рассказать?

Держу спину ровно, но от этого вопроса Кудашевского почему-то хочется согнуться.

Бред! Я сама себя запугиваю и неосознанно ищу в каждом его слове двойной смысл. Савелий не из тех, кто любит говорить намеками. Это всем хорошо известный факт.

— Симоне не хватает внимания, — совсем тихо добавляю, зная, что это точно не та тема, куда я должна вмешиваться. — У нее проблемы в личной жизни, и…

— Тебя это не касается, — осекает меня Савелий и кладет руки вдоль подлокотников.

Касается, хотя бы потому, что Симона ищет поддержку у меня, а не у тебя, матери или еще кого-нибудь другого, кто явно будет ближе очередной папочкиной шлюхи.

Конечно, весь яд я оставляю при себе. Моя роль ведь и вправду заключается в другом. Я не имею права об этом забывать. И уж тем более подставляться из-за человеческой симпатии к чужой дочери. А Симона для меня чужая. Да, именно так.

— Подойди.

Я тут же напрягаюсь каждой клеточкой своего тела. Торможу всего лишь секунду, но ее уже вполне достаточно, чтобы Савелий слегка свел брови на переносице.

Обхожу стол и встаю напротив.

Кудашевский делает полуоборот на своем кресле и лениво рассматривает меня.

— Раздевайся.

Я и раньше не встречала каждую нашу близость с восторгом, но умело маскировала свои настоящие чувства. А сейчас от одного короткого приказа, который я слышу уже в миллионный раз за всё то время, что нахожусь рядом с Кудашевским, к горлу подкатывает тошнота.