Я знал, что он там насчитал. Восемь месяцев по полтора рубля за койку, потому что барон.

Лавкой это называлось по привычке: склад при мастерских, и хозяйничал там человек по фамилии Дуб — то ли фамилия, то ли прозвище, никто мне так и не сказал.

Он выложил на прилавок три куртки и молчал, пока Катя их щупала.

— Эту, — сказала она про среднюю.

— Эта тяжелее.

— Она в два слоя, между слоями войлок. — Катя бросила куртку Юре. — Тяжелее на два кило, зато в ней тебя не разберут на нитки. Меряй.

Взяли четыре комплекта: куртки, рукавицы с раструбом, войлочные подшлемники, к ним по паре фляг на широком ремне через грудь. Пятого комплекта не брали: Воронов пришёл в своём, служебном, и разговора об этом не было.

Дуб посчитал на бумажке и развернул её ко мне.

Сумма была такая, какой у меня не имелось.

— Половину сейчас, — сказал я. — Половину пятнадцатого.

— Половину сейчас — это без куртки Волкова, — сказал Дуб. — Куртка Волкова тут половина и есть.

Наташа отодвинула меня плечом, положила на прилавок деньги и накрыла их ладонью, пока он не начал считать.

— Полностью, — сказала она чужим низким голосом. — И скидку за то, что берём четыре, а не одну.

— Скидок нет.

— Есть. — Она убрала ладонь. — Считайте.

Он посчитал ещё раз и скинул восемь процентов, и я так и не понял, что именно она сделала, потому что она ничего не сделала.

На улице Катя шла впереди с двумя свёртками и не оглядывалась. Юра нёс свою куртку на отлёте, чтобы не смять. Наташа поравнялась со мной.

— Отдам, — сказал я.

— Отдашь. — Она поправила ремень на плече. — Ты сейчас думаешь не про деньги, а про то, что тебе восемнадцать и за тебя платит женщина. Гриша, я на службе девяносто лет, у меня жалованье Великой княжны и тратить его не на что. Мне это ничего не стоило.

— Я знаю, что не стоило.

— Знаешь, — согласилась она. — И всё равно стоишь с таким лицом.

Дом нашли на третий день после лавки — половину рубленого дома в конце Знаменской, с отдельным входом со двора: кухня, четыре комнаты и холодные сени, в которых можно было держать снаряжение и не таскать его через жильё.

Юра получил свою комнату и в первый вечер вынес оттуда всё, что там стояло, а потом занёс обратно и расставил иначе. Катя жить с нами не стала — у неё была своя койка в общежитии ОЗАП, и она сказала про это одной фразой и без объяснений, — но приходила каждый вечер и уходила поздно.

На четвёртый вечер пришёл ответ на её рапорт.

Она принесла его сама, положила на стол лицом вверх и села, не снимая куртки. Бумага была короткая, в четыре строки, с двумя подписями.

Юра прочитал первым, потому что сидел ближе.

— «Коллектор осмотрен повторно, заглушен, сведения не подтверждаются», — прочитал он вслух и поднял глаза. — Повторно — это когда?

— Двадцать первого, — сказала Катя. — Позавчера. Осматривали, значит, вчетвером, и осмотрели за час, и час этот вписан.

— Так туда час только ехать.

— Вот и я про это.

Воронов сидел у печки, разбирал свой набор и не поднял головы.

— Бумага правильная, — сказал он. — Придраться не к чему. Комиссия была, акт есть, подписей две.

Катя повернулась к нему всем корпусом.

— Что?

— Я говорю, что бумага составлена грамотно, — сказал Воронов. — Это не мнение, это факт. Оспорить её вы не сможете ничем, кроме нового рапорта, а новый рапорт вам вернут уже за подписью того, кто подписал этот.

— Там семь человек за полгода, — сказала Катя. Голос у неё пошёл вверх. — Трое моих. Я их фамилии наизусть знаю, я их матерям писала. А вы мне про грамотно составленную бумагу.

— Я вам про то, как это работает.

— Я знаю, как это работает! — Она встала так, что табурет отлетел. — Я в этом живу полтора года, а вы тут три недели, и вы приехали из Москвы, где у вас всё работает!

— В Москве у меня ничего не работает, — сказал Воронов. — Я оттуда не приехал, меня оттуда убрали.

Катя схватила со стены свою кувалду — не для того, чтобы бить, а потому, что руки надо было чем-то занять, — и с размаху опустила её на пол у порога. Половица треснула вдоль.

Стало очень тихо.

— Извини, — сказала она в пол.

— Половицу переложим, — сказал я.

— Я не про половицу. — Она поставила кувалду к стене и села обратно, и руки у неё тряслись, и она их спрятала. — Я про то, что ору на человека, который мне ничего не сделал.

Воронов собрал свой набор, защёлкнул футляр и убрал его в сумку.

— Чистова, — сказал он. — Я когда-то три раза подавал по одной и той же вышке. Мне отвечали то же самое и теми же словами. На четвёртый раз я перестал подавать и начал ходить туда сам, с людьми, которых сам собрал.

— И что?

— Вышку в итоге переставили. — Он встал. — Через одиннадцать лет и после того, как там положили девятерых. Я не говорю, что это хорошо. Я говорю, что до этого надо дожить, а чтобы дожить, нужен состав.

Он взял сумку и пошёл к себе, и в дверях остановился.

— Тридцатого мы идём в двенадцатый. Смотреть будем всё, включая горловину. Акт не запрещает нам смотреть.

Катя сидела и молчала, и когда она наконец подняла голову, глаза у неё были красные, но сухие.

— Юра, — сказала она. — Дай что-нибудь. Голова раскалывается.

— Я тебе не дам, — сказал Юра. — У тебя голова от того, что ты второй день не ела. Я тебе сейчас каши положу, и ты её съешь.

И положил, и она съела.

Две недели на плацу сложились в одно длинное серое пятно, и вспоминать в нём было почти нечего, кроме того, что менялось. Воронов гонял нас всех пятерых как одно тело. Он не ставил нам ударов — он ставил места. Кто где стоит, когда поднимают полотно; кто закрывает целителя; кто идёт первым в горловину и кто не идёт туда никогда; куда отходить, если пошёл жар; на каком крике останавливаются все.

Быстрее всех менялся Юра, и дело было не в силе. Первые дни он от каждого движения в свою сторону закрывался руками и уходил в плечи. Воронов не стал этого лечить уговорами. Он поставил его спиной к забору и десять минут подряд бросал в него мешок с песком, и Юра закрывался, и мешок его сбивал. На следующий день Воронов вложил ему в ладонь палку — просто чтобы руки были заняты, — и Юра перестал закрываться и стал отбивать. На третий день он уже смотрел, куда полетит мешок.

— Он не научится драться, — сказал мне Воронов у бочки с водой. — Ему двадцать три, и его никто пальцем не тронул до восемнадцати, а после восемнадцати трогали так, что учиться драться уже поздно. Мне и не надо. Мне надо, чтобы он под ударом не закрывал глаза. Целитель с закрытыми глазами не видит, у кого кровь.

Наташа работала третьим номером, аккуратно и ровно на тот уровень, который выписан у неё в справке. Один раз я увидел, как она чуть не сорвалась: Гладков в общей свалке зацепил её кувалдой по бедру, и у неё на полтакта изменилось лицо — чужое лицо, — и это прошло, и она села на шлак и стала растирать ногу, как села бы любая женщина с ушибом.

Вечером она сказала мне на кухне:

— Тяжелее всего не сила. Тяжелее всего быть медленной.

Со мной Воронов не церемонился и по-прежнему отучал от дуэльного боя. Второй формы я больше не брал ни разу: плечо после плаца ныло всю первую неделю, и Юра дважды щупал его и оба раза ничего не говорил при остальных.

Катю он мне поставил на девятый день.

— Чистова, Жаров. В контакт, без стихий, до сдачи.

Она пошла на меня так, как ходила на тварей, — тяжело и вперёд, и в первые полминуты я понял, что дерусь с человеком, у которого нет ни школы, ни привычки беречься. Она била кувалдой без замаха, коротко, и всё это было страшно неудобно.

На второй минуте я вошёл внутрь её движения, забрал древко и вывел его вместе с ней. Она не отпустила рукоять и пошла за ней — и провалилась.

Я её поймал.

Это вышло само: она падала спиной, затылком на шлак, и я подставил руку под лопатки, а второй перехватил под колени. Кувалда грохнула отдельно.