— Я не говорил, что договаривался лично.

— А я не говорил, что вы говорили. — Он выдержал паузу. — В доме на Мещанской вы три недели слушали чужую стену и должны были усвоить простую вещь: люди выдают себя не тем, что говорят, а тем, о чём молчат в определённом порядке.

Я держал лицо и понимал, что держу его плохо.

— Что вы хотите?

— Ничего, — сказал Орлов. — Ход этому я не дам. Не из симпатии: у меня на столе восемнадцать трупов на шоссе, тридцать в поместье и открытое дело по казённому складу, и мне нужен человек, к которому всё это можно предъявить, а не мальчишка, который врёт мне про телефон. — Он помолчал. — Пока не нужен. Дальше посмотрим.

— Есть одно место, где вам придётся мне помочь, — сказал он. — Убийство графа с вас снимает один гвардеец покойного рода, и его показания через месяц перекупят или переспросят. Мне нужно закрыть это иначе.

— Как?

— Радость Истины.

Слово он произнёс буднично, и я сообразил, что слышу название впервые, хотя саму работу этого дара помню очень хорошо: тесная тёплая комната, где сидящий напротив становится другом, и правду говорить приятно.

— В октябре вы применяли его без разрешения.

— В октябре вы дали согласие на проверку, и оно записано, — сказал Орлов. — Сейчас другое. Вы дворянин, вина не доказана, и закон о защите секретов рода прямо запрещает мне лезть к вам в голову без вашего слова. Один вопрос — и только тот, на который вы согласитесь.

— Вопрос ваш.

— Вопрос мой, — согласился он. — Формулировку я вам покажу заранее. Дальше решаете вы.

Он достал наконец бумагу — один лист, четыре строки — и повернул ко мне.

«Убивали ли вы графа Вячеслава Кровина, участвовали ли в его убийстве, знали ли о готовящемся на него покушении».

Я прочитал дважды. Формулировка была честная. Она не спрашивала про дом, про гвардию, про прислугу, про телефон и про то, кто уронил на графа потолок. Она спрашивала только то, что можно было закрыть навсегда, и не задевала ничего из остального.

Орлов дал мне дочитать и не торопил.

— Вы понимаете, что я мог составить её иначе, — сказал он.

— Понимаю.

— Тогда скажите вслух, что согласны, и назовите время.

— Согласен. Сейчас.

Работал он недолго.

Тепло пришло знакомо и сразу, и в этот раз я не стал закрываться. Смысла не было. В октябре я закрылся от него старой конструкцией — глухой, без окон, куда складывается перед боем всё лишнее, — и она тогда треснула. Сегодня такая трещина стоила бы дороже.

— Убивали ли вы графа Вячеслава Кровина, участвовали ли в его убийстве, знали ли о готовящемся на него покушении?

— Нет.

Правда была вся целиком, без остатка, и говорить её оказалось так же легко, как обещал этот дар.

Орлов встал и убрал стул.

— Спасибо, — сказал он и вышел.

Ни телефон, ни молот в протокол не попали, и я просидел ещё сутки, разбирая, сколько мне это будет стоить и когда счёт предъявят.

Воронов пришёл на шестые сутки, и пустили его на десять минут. Стула ему не принесли, и он сел на край койки, а я остался стоять — впервые за три месяца мы поменялись местами, и оба это заметили.

— Отчисление подпишут завтра, — сказал он. — Я узнал утром и приехал сразу, чтобы вы услышали это от меня, а не от коменданта.

— Спасибо.

— Не за что, я приехал не за этим. — Он поднял голову. — Я вас учил три месяца. За эти три месяца из вас вышло то, чего у меня за двадцать лет не выходило ни из кого, и я до сих пор не понимаю, что именно делал правильно.

— Вы не делали неправильно ничего.

— Это вежливость, а не ответ, — сказал Воронов. — Дальше. Служу я Канцелярии, и вам это известно с сентября. Значит, говорю прямо: с завтрашнего дня вы для меня не подопечный, а фамилия в деле. Прикажут — приеду туда, куда вас отправят, и буду работать по вам.

— Знаю.

— Знаете. — Он встал и одёрнул китель. — А теперь то, ради чего я тратил десять минут. Дерётесь вы лучше всех, кого я видел. Проигрывать не умеете вовсе. Придётся научиться, и подстраховать вас там будет некому.

Он постучал в дверь костяшкой, и его выпустили сразу, будто ждали за створкой.

Император принял меня третьего декабря, в той же комнате наверху, где мы разговаривали в сентябре. За окном шёл снег. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала одна папка, и он её не открыл ни разу за весь разговор.

— Садитесь, Григорий Андреевич.

Я сел.

— Вины на вас нет, — сказал он. — Ни по одному пункту, который можно записать. Я прочёл всё и понимаю это лучше следствия. Теперь слушайте, что будет.

Он положил ладонь на папку.

— Род Жаровых лишается графского достоинства. Дворянство остаётся, титул снимается. Земли под Москвой отходят в казну, взамен род получает надел в Якутской области и обязан вступить во владение в течение месяца.

Я молчал.

— Вы отчислены из Императорской академии с сегодняшнего числа. Допуск к делам Тайной канцелярии аннулирован. Выезд из Якутской области — по разрешению губернатора.

— За что?

— Ни за что, — сказал Император. — Вы меня слышали. Вины нет.

Он наконец посмотрел на меня прямо.

— Два месяца назад в столице был род Кровиных, восемьдесят процентов войсковой поставки и договор с казной на девять лет. Сегодня рода нет, поставки нет, а в четырёх делах, которые между собой не связаны, посередине стоите вы. Я не могу это доказать и не собираюсь. Но и оставить вас в двадцати минутах от Кремля я тоже не могу.

— То есть наказываете за то, чего не доказали.

— Убираю с доски то, что не могу просчитать, — сказал он. — Разница есть, и она в вашу пользу: вас не вешают, род не режут под корень, отец сохраняет имя и людей. За последние сорок лет из этой комнаты выходили с худшим за меньшее.

Он дал мне помолчать.

— Один вопрос, — сказал я. — Разрешите.

— Спрашивайте.

— Вы предвидели поместье?

— Нет, — сказал он. — Я предвидел, что через год вы во что-нибудь такое войдёте. Не думал, что через два месяца.

Он побарабанил пальцами по папке.

— Теперь мой. Если бы я приказал вам остановиться там, в доме, — послушались бы?

Врать было бессмысленно: он смотрел тем взглядом, каким смотрел в подземелье, когда я сказал ему, что это не прошлое.

— Не знаю, — сказал я.

— Вот и я не знаю, — сказал Император. — Поэтому Якутия.

Он придвинул папку ближе к себе, показывая, что разговор кончен, и добавил, уже когда я поднялся:

— В Якутской области одна аномалия, Григорий Андреевич. Большая. От вашего надела — триста километров.

Я остановился в дверях.

— Допуска туда у вас сегодня нет, — сказал Император. — Сегодня я вам его и не дам: вы войдёте и не выйдете, а мёртвый вы мне бесполезны. Дальше — не моё дело. Служба там своя, счёт свой, и бумаги на допуск подписывают там, куда я не заглядываю. Выслужите — поедете.

— А вы не помешаете?

— Я вас туда отправляю, — сказал он. — Мешать было бы странно.

Он сказал это тем же голосом, каким читал приговор, и не прибавил ни слова.

Я вышел в коридор и понял, что мне только что подарили то, ради чего я три месяца торговался с Вьюговой.

Дома шли сборы. Управляющий считал грузовики, во дворе стояли ящики, и Лида с Вадимом таскали из флигеля тюки и делали это молча и быстро, потому что оба уже пережили один переезд, после которого не осталось ничего.

Отец нашёл меня у водокачки.

— Титул мне не жалко, — сказал он вместо приветствия. — Дед его выслужил, я его не заслужил, и держался он на защите Императора, а не на нас. Жалко землю. На ней восемьдесят человек, и половина поедет с нами, а половина останется у нового хозяина.

— Я знаю.

— Знаешь. — Он достал трубку и не стал набивать. — В августе я думал, что мне отдали чужого мальчика вместо сына. В сентябре понял, что мальчик умеет то, чего не умею я. В ноябре ты привёз мне двух простолюдинов и попросил подписи, и я подписал, зная, чем это кончится.