Он сказал это служебным голосом, каким читают правило, и больше не прибавил ничего.

Я вышел на крыльцо и постоял.

Три недели. Четыре подписи. И род, который должен взять на себя двоих серых из уездного отбора — в ноябре, когда моего отца в третий раз спрашивают, зачем он растит сына, роняющего на людей потолки.

Они пришли вечером и опять не стали стучать.

— Мы поговорить, — сказал Семён из коридора.

В комнате у меня с сентября прибавилось два стула, и я показал на них, потому что сам сидел на койке с вытянутой ногой и вставать не собирался.

Они сели. Саша поставил локти на колени.

— Мы уходим сами, — сказал он. — Завтра напишем.

— Зачем?

— Затем, что бумагу перепишут на тебя, — сказал Семён. — Не сейчас, так в феврале. Мы посмотрели, как это делается: сначала выкидывают того, за кого некому вступиться, потом спрашивают, почему за него вступались.

— Кто вам это объяснил?

— Никто. Сами насмотрелись.

Саша достал из кармана сложенный конверт и положил на стол так, чтобы я видел, а придвигать не стал.

— Мамке в октябре стало хуже, — сказал он. — Фельдшер ездит из Клина раз в две недели, и в октябре он приехал один раз. Пока мы в ведомости, ей идёт по восемь рублей на брата. Отчислят — не пойдёт ничего.

— Поэтому и уходим сами, — сказал Семён. — Уйдёшь сам — дадут расчёт за ноябрь. Выкинут — не дадут.

Они сидели и ждали, и ни один не спросил, могу ли я что-нибудь сделать. За два месяца они усвоили, что просить меня бесполезно, и научил их этому я сам.

— В сентябре я вам говорил, что денег нет, — сказал я. — Это перестало быть правдой в октябре, и я вам не сообщил.

Саша поднял голову.

— Лекарь поедет в Клин с четверга и будет ездить дважды в месяц. Лекарство своё, не аптечное. Платит род Жаровых, счёт идёт через управляющего, вашей матери про меня знать необязательно.

— Так, — сказал Семён очень спокойно. — А взамен?

— Взамен я скажу всё, и слушать вы будете до конца, потому что второй раз я это не проговорю.

Я подвинулся к стене и сел прямее.

— У вас потолок Подмастерья, потому что вас так научили — развивать источник и почти не работать с каналами. У меня есть техника, которая ломает подобный потолок. Взамен — служба и клятва.

Саша посмотрел на брата. Семён с меня глаз не сводил.

— Служба — это что?

— Это то, что я скажу «поедешь», и ты поедешь, и не спросишь куда. Иногда это будет работа, за которую вешают. Иногда — сидеть месяц в чужой квартире и слушать стену.

— А клятва?

— Родовая. В вас войдут нити и лягут в каналы. После этого предательство убьёт вас само, без моего участия, и обратно не вынимается никогда.

В комнате стало тихо, и слышно было, как этажом ниже кто-то тащит по полу сундук.

— Восемнадцать таких по Академии ходит, — сказал Саша. — Мы про них тебе говорили. Их берут, а потом у них лица другие.

— Говорили.

— Так чем ты от них отличаешься?

Вопрос был хороший, и обещанием на него не отвечают.

— Ничем, пока вы меня слушаете, — сказал я. — Поэтому не слушайте. Во флигеле у Жаровых живут двое: женщина по имени Лида и мужчина по имени Вадим. Они приняли клятву в сентябре. Съездите завтра, спросите у них что хотите и без меня, а я скажу управляющему, чтобы вас пустили и не мешали.

Семён подумал.

— А если они соврут?

— Соврать они могут только в мою пользу и только про меня, — сказал я. — Спрашивайте не про меня. Спрашивайте, сколько они получают, где спят, кто им платит за лечение и что было, когда Лида в октябре захотела съездить к сестре в Тулу.

— А что было?

— Съездила.

Уехали они утром и вернулись к ночи, и за этот день я трижды пожалел, что отправил их одних.

К отцу я поехал тринадцатого, во вторник, и в дом вошёл через кухню, потому что от кухни до кабинета на двенадцать ступеней меньше. Управляющий увидел палку и не сказал ничего. Отец сказал.

— Садись, пока не упал.

Он был за столом, с трубкой и с теми же папками, и за прошедший месяц папок стало больше, а его самого — меньше. Воротник он теперь застёгивал на верхнюю пуговицу, и она сходилась свободно.

Я сел.

— Мне нужны две подписи, — сказал я. — Двое студентов первого курса, уездный отбор, простолюдины, фамилия Ковалёвы. Я хочу взять их пансионерами рода до первого декабря.

Отец положил трубку.

— Причина?

— Приказ на них висит с десятого, сила у него с первого декабря. Рапорт лёг в стол за сутки до повода.

— Чей рапорт?

— Ланских.

Он повторил фамилию про себя, одними губами, и придвинул к себе чистый лист. Не для записи — чтобы было куда смотреть.

— В сентябре ты просил у меня список, и я тебе отказал, — сказал он. — Довод был простой: у тебя нет ни людей, ни денег, ни второй фамилии, которая встанет рядом. Что переменилось?

— Люди появились.

— Двое во флигеле.

— Четверо на этой неделе.

Отец поднял глаза.

— Ты понимаешь, что я не про подпись спрашиваю.

— Понимаю.

— Тогда слушай, что стоит на другой чаше. — Он говорил без нажима, тем голосом, каким читают счета. — Граф Вячеслав Кровин третью неделю собирает всё, что можно собрать про смерть сына. Не через Канцелярию — через людей, которые нам должны. Дважды спрашивали обо мне и один раз о тебе, и вопрос был не тот, что ты подумал: не «где был», а «на что живёт».

— На жалованье оперативника.

— На жалованье оперативника ты не содержишь двоих во флигеле, — сказал отец. — И четверых не будешь. А теперь ты просишь меня подписать бумагу, по которой род Жаровых берёт на кошт двух простолюдинов ровно в тот месяц, когда граф считает наши деньги.

Он был прав, и именно поэтому я приехал сюда сам, а не решил всё запиской управляющему.

— Подпиши, — сказал я.

— Основание?

— Их выкинут через двенадцать дней, и мать у них останется без фельдшера. Другого основания у меня нет.

Отец смотрел на меня долго. Потом придвинул лист ближе и стал писать, и писал он медленно, старательно выводя каждую букву, чтобы бумагу не вернули на переделку.

— Фамилию впиши сам, — сказал он, не поднимая головы. — Я её не знаю и знать не хочу до первого декабря.

Михаил стоял во дворе, у старой водокачки, спиной к дому.

Я увидел его из окна кухни, когда шёл обратно, и остановился, потому что вокруг него было чисто.

Полтора месяца назад воздух возле него подрагивал слабо и постоянно, как марево над камнем в жару, и это была утечка, которая шла у него круглые сутки — во сне, за едой, посреди разговора. Сейчас двор за его плечами стоял неподвижно.

Я вышел и подошёл к нему сзади, и он услышал меня по палке.

— Пять дней, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом ещё раз посчитаю.

— Что пять дней?

— Держится. — Он всё-таки обернулся. — Первые полтора месяца я думал, что ты меня обманул. Потом в ночь на восьмое я сидел на этой самой лестнице и держал точку, и оно щёлкнуло.

— Как щёлкнуло?

— Никак. — Он подумал, подбирая. — Стало тише. Я даже сначала решил, что заболел.

Он поднял правую руку и открыл портал.

Дыра встала между нами в метре над землёй — маленькая, с тарелку, с рваным дрожащим краем, и я успел сосчитать до пяти прежде, чем она схлопнулась. Михаил опустил руку и посмотрел на неё сам, будто рука была чужая.

— Два вдоха было, — сказал он. — Теперь пять. И после этого я не сажусь на землю.

Ноябрьский двор, мокрые липы, кирпичная водокачка с содранной побелкой, и мой брат, который два года подряд слышал от четверых взрослых, что он тупик.

Я стоял и не мог сказать ничего.

Это стоило посчитать: Михаил с рабочим порталом — это переброска, это отход, это половина тех задач, которые я до сих пор решал ногами и кровью. Считать я умею быстро, и в этот раз счёт пошёл сам собой и мне не понравился.

Понравилось другое. Он держал руку на весу и смотрел на пустое место, где секунду назад стояла дыра, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ни разу.