Расчёт был грубый и хороший. За стеной четвёртый год не попадаются люди, обученные искать неприметное. Женщина, которую замечает весь двор, в их работу не помещается: так не прячутся.

— Ну и дыра, — сказала она громко, на весь двор.

Легенда началась без предупреждения, и на то, чтобы это сообразить, у меня было полшага.

— Зато тихо, — сказал я.

— Тихо! Ты обещал с балконом.

— Балкон там есть.

— Там нет балкона!

Из окна первого этажа высунулась голова, посмотрела на нас с интересом и убралась.

— Хорошо, — сказала она вполголоса, беря меня под руку. — Через час нас будут обсуждать в двух подъездах, а через неделю перестанут замечать. Бери чемодан, дорогой.

Квартира была на четвёртом этаже: две комнаты, кухня, окна во двор и на глухую стену соседнего дома. Мебели в ней стояло ровно столько, сколько ставят в съёмное жильё: стол, два стула, шкаф с перекошенной дверцей, кровать.

Кровать была одна.

Я посмотрел на неё, потом на Наташу, и она посмотрела на меня в ответ с полным отсутствием выражения.

— Спальня одна, потому что квартира однокомнатная плюс проходная, — сказала она. — Вторая комната смежная со стеной, и в ней мы будем работать. Спать в ней нельзя: если ты ночью повернёшься и стукнешь локтем, они это услышат.

— Понял.

— Ты не понял. — Она поставила сумку. — Стена общая с соседней квартирой, кирпич в полтора, штукатурка старая. Через неё слышно шаги, кашель и то, как двигают стул. Значит и нас слышно так же. Всё, что мы делаем в той комнате, они слышат.

Она достала из сумки три предмета и разложила на подоконнике: плоскую коробку с проводом, наушники и что-то похожее на медный диск с прорезями. Диск она положила в центре комнаты и щёлкнула по нему ногтем. Воздух стал глуше.

— Гасит фон, — сказала она. — Пока он работает, мы для любого одарённого в этом доме — двое пустых. Это единственная вещь здесь, которую нельзя потерять или сломать, и стоит она дороже дома.

Коробку с проводом она приладила к стене под обоями, вывела нитку провода за плинтус и надела один наушник. Послушала.

— Четверо, — сказала она. — Как и говорили. Двое спят, один ходит, один разговаривает сам с собой.

Разговор, ради которого я приехал, случился в тот же вечер, на кухне. Она сварила кофе, села напротив, и лицо у неё стало служебным.

— Теперь по делу. Ты видел бумагу по особняку Гарина?

— Видел. Обрушение перекрытия, боевое воздействие неустановленного характера.

— И вторую строчку.

— «Мастер Тьмы, гражданин Китайской империи, погиб под завалом», — сказал я.

— Хорошо, что запомнил. — Она отпила. — Наёмник такого уровня не приезжает в чужую страну сам по себе и не нанимается к барону-логистику по объявлению. Его привезли, устроили и вывели на Гарина. Тот, кто это сделал, сидит за той стеной.

Я поставил чашку.

— Та же сеть.

— Та же сеть. Не тот же человек, но та же рука. — Она смотрела на меня внимательно и очень спокойно. — Я говорю тебе это сразу, потому что ты всё равно узнаешь через неделю и решишь, что от тебя прятали. И ещё потому, что мне надо, чтобы ты понял одну вещь заранее.

— Какую.

— Что тебе нельзя туда идти самому.

Я молчал.

— Сколько вы их ведёте? — спросил я наконец.

— Четвёртый год, — сказала она. — И за четыре года мы взяли трёх курьеров и ни одного связного. Поэтому здесь сидим мы с тобой, а не рота.

Она допила кофе и поднялась.

— И вот тебе правило на всё время. Ты не участник, ты пара ушей. Всё, что ты умеешь делать хорошо, здесь под запретом. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я пара ушей.

— Вот и живи с этим три недели, — сказала Наташа и пошла разбирать сумку.

Первая неделя ушла на то, чтобы стать своими. Это оказалось работой не легче ночной. Мы ссорились на лестнице — громко, из-за денег, и дважды из-за того, что я «опять сижу дома». Она хохотала во дворе с чужой домработницей. Я таскал воду и ронял ведро. Хозяйка квартиры зашла на третий день без предупреждения, обнаружила недалёкого мальчика в халате и девицу, красящую ногти на подоконнике, посидела двадцать минут, попила чаю и ушла успокоенная.

Дворник Кузьмич запомнил меня после того, как я дал ему рубль и попросил не мести под окнами по утрам, «потому что девушка спит». Соседка снизу невзлюбила нас сразу и навсегда, и это было лучшее, что могло случиться: тот, кто тебя ненавидит, объясняет тебя всем остальным и делает это убедительнее, чем ты сам.

К концу недели во дворе про нас знали всё. Про меня — что дурак и при деньгах. Про неё — что вертихвостка и что долго это не продлится. Никто ни разу не посмотрел на четвёртый этаж дважды.

Работа выглядела так. Один сидит у стены в наушнике, второй спит или ест. Смены по четыре часа. За стеной живут четверо, и за первые дни у них появились имена — не настоящие, рабочие: Кашель, Тяжёлый, Молчун и Тот, кто читает вслух.

Тот, кто читает вслух, был находкой. Он каждый вечер читал газету, вполголоса, по-русски, с заметным акцентом и с явным удовольствием, и по тому, что он выбирал, было видно куда больше, чем по разговорам: биржа, погода на юге, пароходное расписание, вторую неделю подряд — объявления о найме.

Тяжёлый выходил каждый день в одно и то же время и возвращался через час десять. Я записывал.

Кашель не выходил вообще. Молчун за две недели произнёс девять фраз, и все девять я записал дословно.

Наташа слушала русскую часть, я — всё остальное, потому что на слух я запоминаю чужую речь целыми кусками и умею воспроизвести её тому, кто знает язык. Это единственное, чем я оказался здесь полезен, и оно же было единственным, что я делал две недели подряд.

К десятому дню я начал понимать, почему за четыре года не взяли ни одного связного. Эти люди не ошибались. Они не выходили парами, не разговаривали о деле в комнате, не пользовались телефоном, не оставляли мусор. Они жили как живут те, кому платят за то, чтобы их не было.

На шестнадцатый день Наташа сняла наушник и сказала:

— Идёт.

По схеме связной должен был появиться в конце месяца, в первый выходной, между тремя и пятью пополудни. Схема была выстроена на трёх предыдущих случаях за четыре года, и она была хорошая.

Он пришёл на восемнадцатый день, в среду, в половине двенадцатого утра.

Мы поняли это по звуку: за стеной впервые за всё время встали все четверо разом. Двинули стулья. Тот, кто читает вслух, замолчал на середине фразы и больше в тот день не читал.

Потом хлопнула дверь, и по лестнице пошли двое.

— Я, — сказала Наташа, уже надевая пальто.

— С этим лицом?

Она остановилась.

— Вы три недели делали так, чтобы вас запоминали, — сказал я. — Вас запомнили. Хвостом идёт тот, кого не замечают.

— Лицо я меняю за пять секунд.

— И выходите из этого подъезда чужой женщиной, мимо Кузьмича, который метёт двор. А вечером возвращаетесь собой.

Она не ответила.

— И стена, — добавил я. — Уйдёте вы — здесь некому слушать. А я мальчишка из этого двора, меня тут знают собаки.

Она смотрела на меня секунды две.

— До первой пересадки, — сказала она. — Дальше отпускаешь и возвращаешься. Не приближаться, не обгонять, не входить за ним в помещение. Понял?

— Понял.

— Гриша.

Она назвала меня по имени в первый раз с той ночи в машине.

— Отпускаешь и возвращаешься, — повторила она.

Их было двое: Тяжёлый и незнакомый, в тёмном плаще, с портфелем. Незнакомый шёл первым и шёл хорошо. Не оглядывался, не менял темп, не проверялся у витрин. Он просто шёл по улице как человек, у которого есть дело в трёх кварталах отсюда, и делал одну-единственную вещь, которую делают все обученные: держался стороны, где меньше народу, чтобы за спиной было пусто и любой хвост оказался виден сам собой.

Я шёл по другой стороне и отставал на полсотни метров. У поворота на Садовую Тяжёлый отвалился. Просто перестал идти рядом, свернул в булочную и не вышел оттуда, пока я не миновал угол. Дальше связной пошёл один.