Смотрела она прямо, чего в этом зале за вечер не сделал никто, кроме Елены Орловой, — но Елена смотрела, чтобы понять, а эта, кажется, просто не считала нужным отводить глаза.

— Мы с вами вторую неделю сидим на одних лекциях, — сказала она, — но вы садитесь так, чтобы к вам не подсаживались.

— Я не нарочно.

— Нарочно. Но это ваше дело.

— Вам здесь скучно?

— Мне здесь интересно, — сказал я. — Просто интересно не то, ради чего сюда ходят.

— А. — Она посмотрела на зал, потом на меня, и я приготовился к вопросу, который задают все.

Вопроса не последовало.

— Тогда стойте дальше, — сказала она. — А я пойду есть. На втором ярусе кормят бесплатно, и это единственное, ради чего я сюда хожу.

И тут я сделал вещь, которую не планировал и которая не помогала мне ни в чём.

— Что там дают?

— Пирожки и что-то с рыбой. Рыба сомнительная. — Она уже отвернулась, но остановилась. — Идёте?

Второй ярус был почти пуст: два стола, длинная скамья и человек в фартуке, которому явно велели стоять до утра. Мы взяли по тарелке и сели у перил, откуда весь зал лежал как на ладони, — единственное, что я мог занести себе в оправдание.

Вниз я посмотрел один-единственный раз.

Ела она быстро и без всякого смущения, будто весь день провела на ногах и только сейчас села, и между делом рассказывала мне, кто в этом зале с кем не разговаривает и по какой причине. Половина причин была смешная. Про Кровиных она не сказала ни слова, потому что не знала о них ничего, кроме того, что они «те, которые с настойками».

— Вы ничего не спрашиваете, — сказал я.

— Про плиту? — Она пожала плечами. — Хотела. А потом вспомнила, какое у вас делается лицо, когда к вам лезут с этим на лекциях. Вежливое. С таким лицом обычно врут, а мне не хочется, чтобы вы мне врали.

Наблюдение было точное, и собрала она его за полторы недели, ни разу со мной не заговорив.

— А если бы всё-таки спросили?

— Соврали бы. — Она подцепила последний кусок. — Но потом бы жалели, я это по людям вижу. У меня отец такой: сначала соврёт, потом три дня ходит и объясняет, почему так было надо.

Отца она упомянула без всякого нажима, и я не стал спрашивать, кто он, — за вечер это был первый разговор, в котором мне не нужно было ничего выяснять.

Внизу заиграли громче. Кто-то у стойки уронил бокал, и звон разошёлся по всему залу, и человек в фартуке пошёл вниз со щёткой, тяжело переступая.

— Спасибо за компанию, — сказала Женя, вставая. — Возвращайтесь к своей колонне, я не буду мешать. Только уходите пораньше.

— Почему?

— Потому что после полуночи здесь становится глупо, — сказала она. — А вы не из тех, кому идёт глупо.

Она ушла к лестнице, и по дороге её остановили дважды, и оба раза она отвечала на ходу.

Я вернулся к колонне и снова стал смотреть на зал. Управляющего Кровиных я при этом упустил: следующее время ушло на то, чтобы разобраться, что сейчас произошло.

Ничего не произошло. Мне сказали, что рыба сомнительная, и посоветовали уйти до полуночи.

За две жизни со мной говорили короли, командующие, жрецы и палачи, и я держал в голове всё, что из этого стоило держать. Разговор про пирожки я запомнил тоже, и это раздражало сильнее, чем всё остальное за вечер.

Кровин-младший спустился с галереи около одиннадцати.

Я понял, что это он, до всякого имени, потому что зал изменился раньше. Два стола у стены перестали ждать. Смех у стойки стал тише на полтона. Женщина у окна впервые за вечер повернула голову.

Он был выше меня на полголовы, лет двадцати пяти, тёмный. Ему за всю жизнь ни разу не сказали «нет», и это было видно сразу.

Мастер. Второго ранга.

Определил я это по коридору, который расступился перед ним сам собой: в зале не нашлось никого, кто мог бы его остановить.

Он шёл прямо ко мне, и он шёл ко мне с самого начала.

— Жаров, — сказал он и остановился в двух шагах. — Григорий Андреевич.

— Мы не знакомы.

— Мы знакомы третью неделю. — Он улыбнулся. — Просто вы об этом не знали.

Вокруг стало тихо слоями: сначала замолчали ближние, за ними следующие, а потом сделалась слышна музыка, и оказалось, что играют неподходящее.

— Я хотел посмотреть на того, кто ходит в наш архив, — сказал он.

Он знал про архив, и это было первое неприятное: старуха в подвале либо донесла сама, либо кому-то проговорилась, либо доложил тот, кто смотрел за ней.

Второе было хуже. Он говорил об этом вслух при трёхстах свидетелях. Тот, кто хочет сохранить дело в тайне, так не делает. Ему нужна была огласка.

— Архив хозяйственный, — сказал я. — Он общий.

— Он общий. — Кровин кивнул, соглашаясь. — И книги закупок общие, и стипендии, и вообще всё. Другое интересно: зачем графский сын, у которого через одиннадцать дней кончается защита короны, три вечера подряд считает чужие счета за реагенты.

«Через одиннадцать дней» он произнёс не заглядывая никуда.

— У вас хорошая память на даты.

— У меня хорошая память на тех, кто собирается сделать глупость.

Он сделал полшага вперёд, и в этом полушаге не было угрозы — он просто встал так, чтобы нас лучше слышали.

— Ваш отец получил предложение и ответил на него оскорблением. Письменно, через Канцелярию, с печатью. Мы люди терпеливые, мы предложили ещё раз, тише. Он не ответил вовсе. — Кровин развёл руками, показывая залу, что сделал всё возможное. — А теперь его сын лазает по нашим бумагам. Мне придётся спросить прямо, потому что иначе это будет выглядеть, будто я боюсь спрашивать. Вы что-то ищете против моего рода, Григорий Андреевич?

Триста человек ждали ответа.

И вот тут я увидел троих.

Они стояли врозь, в разных концах зала, и заметил я их по геометрии: один у выхода на набережную, один у лестницы, один у служебной двери. Три точки, и между ними весь зал. Гости так не встают. Людей так расставляют, когда никто не должен выйти незамеченным.

Ни один из них не смотрел на нас. Все трое стояли лицом к залу, по-караульному, и ни один не держал в руках бокала.

Я успел подумать, что Воронов просил сообщать ему о таких, что раньше завтрашнего утра у меня не выйдет и что до утра ещё далеко.

— Ищу, — сказал я.

По залу прошло движение.

— Простите?

— Вы спросили без обиняков, я так же и отвечаю. Ищу. — Я поставил бокал на подоконник за спиной, потому что руки должны быть свободны. — Мне восемнадцать лет, у моего рода через одиннадцать дней кончается защита, и ваш род сделал нам предложение, от которого отказываются один раз. Разумеется, я ищу. Странно было бы сидеть и ждать.

Он этого не ждал. У него сместился вес с ноги на ногу, а лицо осталось прежним, и это несовпадение стоило мне всего вечера наблюдений.

Он готовил разговор, в котором я вру, а он ловит.

— Вы понимаете, что сейчас сказали?

— Я сказал, что защищаю свой род. — Я посмотрел ему в лицо и, помня науку Натальи Ивановны, заставил себя смотреть именно туда. — Это не преступление. Пока.

Он засмеялся.

Смех был хороший, лёгкий, и половина зала засмеялась вместе с ним, потому что так устроены залы.

— Мне нравится, — сказал он. — Правда нравится. Восемнадцать лет, а разговариваешь как взрослый. — Он перестал улыбаться, и это заняло полсекунды. — Поэтому и обойдёмся без взрослых глупостей. Я вызываю вас. Сегодня, здесь, во дворе. До первой крови или до отказа.

Тишина стала другой.

Я слышал, как за спиной кто-то поставил бокал на стол и промахнулся мимо подставки.

Мне восемнадцать. Ученик, шестнадцать дней после инициации. Он Мастер второго ранга, и дело тут не в силе, а в породе: между нами примерно то же, что между мною и Гуровым в первый день, только помноженное на стихию.

Отказаться было нельзя. Род, чей наследник уклонился при трёхстах свидетелях, теряет то самое, чем отец держался двадцать лет: право говорить, что нас трогать невыгодно.

Согласиться значило выйти во двор и там либо умереть, либо сделать то, чего мне неделю велели не делать ни при каких обстоятельствах.