Он отступил первым.

— Жаров, — сказал он, тяжело дыша, и вытер губу. — Тебе-то что?

— Мне площадка нужна, — сказал я. — Пятая свободна.

Он оглядел меня, близнецов, людей вокруг и ушёл на пятую, и полукруг рассыпался: смотреть стало не на что.

— Э, — сказал мне в спину тот, что держался за ухо. — Спасибо.

— Не за что.

И это была чистая правда: не за что. Я не собирался ничего им предлагать. У меня не было ни денег, ни земли, ни того лекарства, которым Кровины держат своих, а звать людей на казённый склад, не имея за душой ничего, кроме плана, — это называется не вербовкой, а враньём.

Воронов нашёл меня у ворот полигона и первым делом посмотрел на бровь.

— Кто?

— Никто. Задел о стойку.

— Стойки на четвёртой площадке нет, — сказал он. — Их сняли в позапрошлом году.

Он достал платок и протянул мне.

— Вы дрались за двух серых. Это будет обсуждаться до конца недели, потому что здесь три года никто не дрался за серых. И дрались вы плохо.

— Настолько заметно?

— Мне — да. Остальным нет. — Он смотрел мимо меня, на ворота. — Остальные видели первокурсника, который полез не в своё дело и получил по лицу, и это лучшее, что могло с вами сегодня случиться.

Пауза вышла длиннее, чем требовалось, и я понял, что бровь и серые были предлогом.

— За последние десять дней к вам кто-нибудь подходил? Взрослые, не студенты, не в форме. Возможно, трое.

Я перебрал две недели. Двор, архив, библиотека, набережная, Пречистенка.

— Нет. А должны были?

— Не знаю. — Он забрал платок обратно и убрал в карман. — В городе есть люди, которых мы не можем разложить ни по одному ведомству. Не Кровины, не иностранцы, не наши. Появились давно, года четыре назад, и с тех пор не делись никуда. Ведут себя так, будто у них есть служба и порядок, и при этом ни одна служба их не признаёт.

— И что они делают?

— Смотрят. Пока только смотрят. Это меня и не устраивает: кто четыре года смотрит и ничего не делает, обычно ждёт, когда появится то, ради чего они пришли. — Он застегнул пиджак. — Увидите троих — не подходите и не проверяйте маршрутом. Скажите мне.

Он ушёл в сторону набережной.

Люди, которые четыре года стоят и смотрят, бывают трёх видов: разведка, охрана и покупатели. Разведка ходит по объектам, охрана — по людям, покупатель приходит один раз и уходит с товаром. Эти не подходили ни к чему из перечисленного. Значит, вид был четвёртый, и я его не знал.

Щеглова я нашёл в умывальне восточного крыла.

Он увидел меня в зеркале и не обернулся, так и стоял с мокрыми руками, и мышцы у него на спине встали так, что стало видно через рубаху.

— Я ничего никому не говорил, — сказал он.

— Знаю.

Я достал склянку и поставил её на край раковины, рядом с его рукой.

Он посмотрел на неё. Потом на меня в зеркале. Потом опять на неё, и не взял.

— Бери. Она твоя.

— Что вам надо?

— Ничего.

Тут он обернулся, и я увидел, что он мне не поверил и уже подсчитывает, во что ему это встанет, — и что корпус он поворачивает целиком, вместе с ногами, оберегая спину.

Объяснять было нечего: всё, что я мог сказать, он услышал бы как торг.

Я пошёл к двери.

— Их четверо, — сказал он мне в спину.

Я остановился.

— Тех, за кого не деньгами. Вы же за этим приходили. — Он говорил быстро и тихо, в пол. — Я не знаю, кто. Знаю, что четверо, и что их иногда нет по три дня. И что в прошлом году один был, а теперь нет, а в списках он числится.

— Как его звали?

— Не знаю. Я его один раз видел. Он на полигоне держал руку в огне и не отдёргивал.

Я проверил это ночью, и на всё ушёл час: расписание с фамилиями по группам, ведомость на казённое довольствие, вычесть одно из другого. Он числился в группе второго курса, за ним была закреплена комната, в которой никто не жил, и на довольствии он не стоял с ноября. У коменданта в журнале выбытия стояла запись: «переведён по семейным обстоятельствам, распоряжение от 14 ноября». Все прочие распоряжения в журнале были подписаны ректором.

Это — нет. Внизу стоял оттиск канцелярии Великой княжны.

Я вернул журнал на место и вышел на улицу, где тянуло холодом с реки и пахло мокрой листвой. Мальчика, который держал руку в огне и не отдёргивал, забрала та самая канцелярия, чья хозяйка третье утро учила меня драться плохо.

Спрашивать я не пошёл. Вопрос показал бы ей, что я нашёл журнал, что я умею вычитать одну ведомость из другой и что я делаю это по ночам, — а это три вещи, которые она велела мне прятать.

Близнецы пришли ко мне на следующий вечер и стучать не стали — просто стояли в коридоре у двери, когда я вернулся с полигона.

Вблизи различить их было можно: у того, что подрался, губа зажила криво, а у второго на левом ухе не хватало верхнего края, и не от вчерашнего.

— Мы поговорить, — сказал целый.

Я открыл дверь и пустил их. Комната у меня казённая, без ничего: койка, стол, шкаф, табурет. Они вошли и остались стоять — сесть было некуда, — а я сел на койку и стал ждать.

— Ты дрался хуже, чем можешь, — сказал разбитый.

Начало вышло не то, которого я ждал.

— С чего вы взяли?

— С того, что мы за тобой вторую неделю смотрим, — сказал целый спокойно. — Ты две недели назад плиту сломал, про это до сих пор говорят. А потом дерёшься как мы. Значит, или про плиту врут, или ты прячешься. Мы решили, что прячешься.

— И пришли за этим?

— Мы пришли потому, что нам нужен кто-то, кто прячется, — сказал разбитый. — К таким лезут реже.

Я посмотрел на них внимательнее.

— Садитесь на пол. Разговор длинный.

Они сели у стены, одинаково, подтянув колени.

Их звали Семён и Саша, фамилия у обоих была Ковалёвы, и в Академию они попали через уездный отбор, куда пошли вдвоём, потому что поодиночке было страшно. Потолок у обоих Подмастерье. Это они сказали сразу, первым делом, будто предъявили документ, по которому им отказывают везде.

— Подмастерье — это потолок, — сказал Семён. — Дальше не будет. Нам сразу объяснили.

— Кто?

— Все.

Про мать они сказали между делом: жила в деревне под Клином, и весной ей стало плохо с сердцем.

— К нам подходили в январе, — сказал Саша и посмотрел в пол. — Не студенты. Человек взрослый, вежливый. Сказал, что род берёт на содержание таких, как мы, и что лекарь ездит два раза в месяц, и лекарство своё, не аптечное.

— Что вы ответили?

— Что подумаем, — сказал Семён. — Мы восемь месяцев думаем.

— Почему не взяли?

Они переглянулись, и ответил Саша, тот, что с разбитой губой.

— Тут восемнадцать таких ходит. Мы их знаем. Они сначала обычные, а через год у них лица другие. — Он потрогал губу. — Мамке лекарство надо. Только если я стану как они, ей это тоже надо будет объяснять.

В комнате было тихо. За стеной кто-то двигал стул.

Я мог бы предложить им очень много. Я знал, что им сказать, чтобы они пошли за мной в тот же вечер, и знал, каким голосом это говорится, и говорил такое сотни раз — и почти всегда правду, потому что за мной стояла держава.

За мной стояла казённая комната с одной табуреткой.

— Тогда слушайте, что есть у меня, — сказал я. — Начну с плохого, потому что хорошего мало. Денег нет. Лекаря я вам не дам и лекарства не достану. Мать вашу лечить мне нечем, и врать, что придумаю, я не стану.

— Понятно, — сказал Семён и стал подниматься.

— Сядь. Я не закончил.

Он сел.

— У меня в графе потолка стоит прочерк, потому что мерить нечего. Мне сказали, что потолка нет, и это оказалось способом умереть, а не подарком, но одну вещь эта история доказывает: тот, кто меряет чужие потолки, может ошибаться. Вам сказали «Подмастерье». Я не обещаю, что это враньё. Я обещаю, что буду учить вас тем же, чему учат меня, и что мы посмотрим.

Саша открыл рот и закрыл.

— А взамен? — спросил Семён.

— Пока ничего. Поручить вам нечего, а слово вперёд берут те, у кого уже есть чем платить.