– Точно говоришь, княже. – улыбнулся во весь рот генерал. – Не скучали.

Обменявшись приветствиями, встречающие вместе с гостями двинулись к берегу, а оттуда – по утоптанной дорожке к гостевому дому. Сергей шёл чуть позади генерала и Мстислава, которые о чём‑то негромко переговаривались, и краем глаза следил за толпой за спиной.

Народу набралось прилично. Кроме самого князя и его ближних воев, из лодок высадилось ещё три десятка дружинников. Все при оружии, в кольчугах, с мечами на поясах. Мстислав явно не ждал подвоха, но охрану всё же с собой взял.

Поместятся все или не поместятся? – думал Сергей, косясь на эту массу железа и плащей. Гостевой дом, конечно, просторный, но не настолько.

Однако когда подошли ближе, основная масса дружинников отстала. Без команды, без сигнала – просто рассредоточились вокруг гостевого дома, заняв позиции у входа и вдоль стен. Словно охрана. Сергей мысленно хмыкнул: выучка чувствовалась. Мстислав своих людей держал в узде.

И тут он обратил внимание на то, чего не замечал раньше. Дружинники Бабки, стоявшие у частокола и возле гостевого дома, выглядели куда богаче княжеских. Те, кто прибыл с Мстиславом, хоть и были его ближниками, носили простые, добротные, но явно не новые кольчуги. У кого‑то шлем с вмятиной, у кого‑то плащ выцвел и заштопан по краю. Мечи в простых ножнах, рукояти без украшений. Видно было, что эти люди много воевали, но трофеями не богатели.

Бабкинские же, пользуясь правом на добычу, насобирали с побитых кочевников самые хорошие вещи. Почти все они щеголяли в ламеллярных доспехах – стальные пластины, скреплённые кожаными ремнями, – или в дорогих кольчугах с медными заклёпками. Шлемы с бармицами, у многих – с личинами, снятые с убитых хазарских сотников. Сабли в ножнах, отделанных серебром. Пояса с бляхами. Плащи из плотной шерсти, подбитые мехом. Со стороны могло показаться, что это они – княжеская дружина, а не те, кто приплыл с Мстиславом.

Сергей заметил, как один из ближников князя, молодой воин с перебитым носом, покосился на Бабкиного дружинника, стоявшего у дверей. Тот, здоровенный мужик в хазарском доспехе с золотой насечкой, ответил ему спокойным, даже ленивым взглядом. Мол, да, мы тут неплохо устроились. А ты попробуй – может, и тебе перепадёт.

Мстислав тоже заметил этот контраст. Сергей увидел, как его взгляд скользнул по фигурам Бабкиных воинов, задержался на богатых доспехах, на дорогом оружии. Князь ничего не сказал, но бровь его чуть дрогнула.

Генерал, заметив заминку, сделал приглашающий жест в сторону двери.

– Прошу, князь. В доме прохладнее. И стол уже накрыт.

Мстислав кивнул и первым шагнул через порог. За ним потянулись его воеводы и ближники. Остальные остались снаружи, вместе с Бабкиными людьми. И теперь эти две группы стояли друг напротив друга – одни в простых, заслуженных кольчугах, другие в трофейной роскоши, – и молча разглядывали друг друга.

Сергей, проходя мимо, бросил короткий взгляд на Бабку. Тот, стоя у дверей, чуть заметно кивнул. Мол, всё под контролем. Сергей кивнул в ответ и вошёл внутрь.

Расселись быстро. Мстислав с генералом заняли места во главе стола который уже ломился от изобилия. Сергей устроился на углу, так, чтобы видеть и князя, и дверь. Доброга сел напротив него и тут же по‑хозяйски придвинул к себе миску с майонезом.

Он бывал здесь не раз, знал, что такое вилка, и антуража уже не пугался.

А вот Мстислав косился во все стороны. Сергей видел, как его взгляд скользит по комнате – по люстре с хрустальными подвесками, по часам с кукушкой, по широким окнам, картинам, шкафам. Князь старался держать лицо, но глаза его выдавали. Он разглядывал стол – не еду, а посуду. Взял нержавеющую вилку, повертел в пальцах, положил, взял ложку, сравнил с вилкой, хмыкнул.

Дальше всё пошло по накатанной.

Гости ничуть не смущались, тосты следовали один за другим, каждые полторы минуты. За встречу. За князя Владимира. За князя Петра. За воеводу Сергея. За дружбу. За победу над печенегами. За погибших. За живых. Кружки взлетали, звенели, опрокидывались. Кто‑то из воевод Мстислава, рослый бородач с золотой гривной на шее, попытался перепить Вадима – и уже через полчаса клевал носом в тарелку. Доброга, пил степенно, но часто, и к середине застолья его глаза увлажнились, а речь стала тягучей.

В отличие от обеда с Владимиром, который сначала обсудил всё, что его интересовало, и только потом позволил себе расслабиться, Мстислав сдерживать себя не стал. Он пил наравне со всеми, а то и больше. Поднимал кружку, не дожидаясь очереди, сам провозглашал тосты – то за свою Тмутаракань, то за каменную крепость, то просто за хороших людей. И Сергей, глядя на него, вдруг подумал, что там, в Тмутаракани, в полумраке гридницы, Мстислав показался ему старше. Сейчас, при нормальном дневном свете, было видно: ему едва за тридцать. Молодое, гладкое лицо, только вокруг глаз – тонкие морщинки, да в бороде пробивается ранняя седина.

Так бы все и напились, но положение спас Магомед. Он сидел на дальнем конце стола, мало пил и много ел – налегал на мясо, заедал хлебом, ни на кого не глядя. А как насытился, отодвинул тарелку, по местному обычаю вытер руки о край скатерти и взялся за гитару, что висела на стене, провёл ладонью по струнам.

Зал мгновенно стих.

Музыкантов вои уважали. А таких, как Магомед – огромных, похожих на медведя, с руками‑кувалдами, – уважали вдвойне. Потому что если такой берётся за гитару, значит, это не просто песня. Это что‑то важное.

Он тронул струны ещё раз – глубже, увереннее, – и зал наполнился низким, гудящим звуком. Гитары здесь не знали, и ни один инструмент в этом мире не звучал так как этот инструмент. Древесина резонировала, отдаваясь в груди, и дружинники замерли, положив ладони на стол.

Магомед запел. Он пел на языке, который дружинники понимали лишь отчасти – их собственная речь звучала иначе, многие слова были чужими, непривычными. Но хриплый надрыв, ритм, бивший в грудь, делали эти слова понятными без перевода. Голос у него был грубый, хриплый, густой. Он не пел – он проживал каждое слово, и слова эти рвались наружу, как крик раненого зверя или как боевой клич перед сшибкой. Дружинники, особенно те, что постарше, сразу почуяли в этом знакомую интонацию – так кричат в бою, так разговаривают со смертью.

Первой была «Охота на волков».

Ритм гитары имитировал скачку, и воины невольно начали отбивать такт ладонями по столу, по рукоятям ножей. Отдельные слова – «флажки», «двустволки» – были непонятны, но о сути догадывались по тону: речь шла о том, что знакомо каждому, – об окружении, о безысходности, о ярости. Когда Магомед выдохнул последнее «Я из повиновения вышел!» – зал взорвался одобрительным рёвом. Кружки взлетели, кто‑то вскочил, кто‑то хлопнул соседа по плечу. Эту песню поняли сразу. Это была их песня.

Потом наступила тишина.

Магомед опустил голову, помолчал, и при первых аккордах «Песни о друге» пожилые гридни начали переглядываться. Слова здесь были простыми, почти все понятными, но дело было не в словах – в том, как они ложились на душу. К концу песни многие молча поднимали кружки, не чокаясь – поминая тех, кто не вернулся из боя. Кто‑то смахнул слезу, совершенно не стесняясь. Мстислав, сидевший во главе стола, уже не смотрел по сторонам. Он смотрел только на Магомеда.

А тот уже перебирал струны, и новый ритм – тревожный, сбивчивый, как пульс загнанной лошади, – заполнил зал. «Кони привередливые». Метафора коней, которые не слушаются и несут седока к краю, была понята буквально и мистически одновременно. Дружинники, для которых конь – и друг, и транспорт, и последний товарищ, услышали в этой песне судьбу. «Вдоль обрыва, по‑над пропастью» – это про их жизнь. Когда голос дошёл до «Я когда‑нибудь всё же успею допеть», даже самые суровые почувствовали холодок вдоль спины, словно это было адресованное им лично пророчество.

Магомед отложил гитару на секунду, отпил воды из кружки, вытер лоб. В зале не проронили ни звука. Ждали.