Сергей смотрел на них и чувствовал, как внутри что‑то сжимается. Этот день уже вывернул его наизнанку. Сначала Бабка, потом отроки, теперь эти – простые мужики, которые ещё вчера боялись собственной тени, а сегодня стояли под стрелами и не дрогнули. Он не знал, что им сказать. Он вообще не считал себя героем. Но они считали. И, наверное, в этом было что‑то правильное.

Он шагнул вперёд, положил руку Велимиру на плечо.

– Вы больше не рыбаки. – сказал он тихо, но так чтобы слышали все. – Сегодня вы стали воинами. И я горд, что вы – со мной.

Когда они ушли, Сергей остался один. В голове гудело, мысли роились, как потревоженный улей, и он знал, что если сейчас поднимется в квартиру, то не уснёт – будет лежать, глядя в потолок, и прокручивать в голове одно и то же. Он не хотел этого. Поэтому пошёл туда, где полегла основная часть степняков.

Трофеи уже собирали – несколько десятков ополченцев деловито обходили павших, снимая с них кольчуги, шлемы, сапоги, пояса, вытаскивая из колчанов стрелы и складывая всё в кучи. Многие тела лежали уже обчищенные – серые, нагие, неестественно скрюченные. Смерть стёрла с их лиц злобу, оставив только пустоту.

Чуть поодаль, за полосой выжженной зажигалками травы, стояли телеги и двое мужиков грузили на неё тела.

Сергей знал, куда их повезут. За дальний холм, к оврагу, где ещё месяц назад заложили новые селитряные ямы. Селитра из падали – способ древний, известный ещё алхимикам, но здесь, в десятом веке, поставленный на поток людьми цивилизованными и образованными. Трупы сваливали в неглубокие ямы, пересыпая слоями извести и земли. Сверху всё это накрывали ветками и засыпали дёрном, оставляя только вентиляционные отдушины. Суть была та же, но скорость, с какой зрела селитра, в разы больше. Вместо полугода – года обычным способом, месяц‑два этим, специфическим. По сути, смерть, превращённая в смерть.

Жалости не было. Только расчёт. С каждого тела можно получить примерно полпроцента селитры от веса. Сотня трупов – это три пуда селитры с одной промывки. С пуда селитры – около тридцати килограммов пороха. Тридцать килограммов – это полсотни пушечных выстрелов. Сотня трупов – полторы сотни выстрелов. А здесь их, наверное, раз в пять, а то и шесть больше.

Он поймал себя на этих мыслях и замер. Раньше он относился к происходящему словно со стороны. Да, он воевал, убивал, принимал решения. Но где‑то глубоко внутри всё это казалось чем‑то не совсем настоящим. Второй шанс. Новая жизнь. Как будто он смотрел фильм. Интересный, страшный, захватывающий, но фильм.

Теперь – нет.

Теперь в кроватке за бетонными стенами спал самый главный в его жизни человек. Маленький, тёплый, беззащитный комочек, который не знал, что сегодня его отец убил десятки людей. И ради него Сергей был готов убить ещё. Сотни. Тысячи. Превратить в порох каждого, кто посмеет подойти к этим стенам. Без колебаний. Без жалости. Без «человечности», которую он, казалось, ещё вчера в себе носил.

В нём что‑то перевернулось. Какая‑то важная деталь внутри встала на место – или, наоборот, выпала. И он не знал, хорошо это или всё‑таки плохо. Знал только, что теперь это так. Что обратной дороги нет. Что он больше не гость в этом мире. Он – его часть. И он будет защищать свою часть до последнего. Любой ценой. Любой кровью. Чужой. Своей. Неважно.

Так прошёл этот день, а за ним ещё один – в тех же заботах и проблемах.

К вечеру второго дня небо расчистилось, и закатное солнце залило степь густым, медовым светом. Тогда и начались похороны.

Восемнадцать постаментов из брёвен и хвороста выстроились в ряд за восточным склоном, там, где земля была помягче и откуда открывался вид на море. На каждом лежал воин в полном облачении. Но сегодня доспехи надели не только мёртвые.

Все, кто вышел проводить павших, стояли при оружии и в броне. Дружинники Бабки – в своих боевых кольчугах, отмытых от крови, с медными заклёпками, начищенными до блеска. Рыбаки‑ополченцы – в простых стёганых доспехах, но с оружием на поясе. Отроки – в тех же кольчугах, в которых приняли первый бой, только заштопанных и залатанных. Даже женщины, стоявшие поодаль, повязали поверх платьев кожаные пояса с ножами – как знак того, что они тоже часть войска.

Но были среди собравшихся те, на ком доспехи сияли особенно.

Витязи стояли отдельной группой, и каждый из них был облачён в парадную броню. Кольчуги двойного плетения, поверх – ламинарные нагрудники с серебрением по краям. У Вадима на груди был вычеканен медведь, поднявшийся на задние лапы. У Нурлана – волк, воющий на луну. У Цоя – тигр в прыжке, выполненный чёрнением по серебру. У Артёма – скрещённые мечи на фоне щита. У Магомеда – горный орёл с расправленными крыльями. Шлемы, отделанные медью, с бармицами из мелких колец. Почти черные плащи, подбитые алым. Они стояли молча, и в свете закатного солнца их доспехи горели, как огонь.

Но самым ярким был генерал.

Максимов вышел в своём «княжеском» доспехе. Воронёная сталь с серебряными пластинами, двуглавый орёл с горящими глазами на груди. Плащ из чёрного бархата, с подкладом из алого шёлка, спадал с плеч, как знамя. Шлема он не надел – стоял с непокрытой головой, но даже без шлема выглядел не как человек. Скорее как памятник. Или символ.

Сергей стоял рядом с ним, и его доспех тоже был новым.

Он надел его впервые – только сегодня утром принесли. Девятиэтажники готовили этот доспех заранее, втайне от него, и когда Сергей развернул промасленную холстину, он на несколько секунд просто замолчал. Кольчужно‑ламинарная броня – мелкое плетение, усиленное стальными пластинами с серебрением. Пластины наведены чернью по краям, и от этого доспех казался одновременно и роскошным, и зловещим. Наручи и поножи – с шарнирами, подогнанные точно по руке и ноге. Наплечники – широкие, с тремя продольными валиками, отполированными до зеркального блеска. Шлем – высокий, варяжский, с полумаской, но вместо грубых прорезей для глаз – аккуратные овальные вырезы, обведённые серебряным кантом.

Но главное было на груди. Там, на центральной пластине, искусной чеканкой была изображена летучая мышь – символ разведки, войск, которым он отдал половину жизни. Мышь раскинула крылья на фоне земного шара, и шар этот был выгравирован с такой точностью, что угадывались очертания материков.

Когда Сергей впервые увидел доспех, он ничего не сказал. Только кивнул мастерам, поблагодарил, принимая дар. Но где‑то внутри, глубоко, шевельнулось что‑то похожее на гордость.

Теперь он стоял в этом доспехе перед восемнадцатью кострами, и серебро на его груди отражало пламя.

Забили барабаны. Медленно, тягуче: бум… бум… бум… Не тот ритм, под который каре шло в атаку – погребальный марш. Гулкие удары разносились над степью, отражаясь от стен девятиэтажки, и каждый удар отдавался в груди глухой, тяжёлой дрожью.

Генерал шагнул вперёд. Барабаны смолкли. Тишина накрыла степь, и в этой тишине он заговорил – негромко, но так, что слышал каждый. Он мешал слова – современные и старославянские, – но все понимали. Понимали, потому что слова были не главным.

– Сегодня мы провожаем своих. Своих воинов. Своих братьев. Они стояли, когда враг шёл на них стеной. Они не побежали. Они не дрогнули. Они приняли смерть, как принимают её настоящие вои. И теперь они уходят. Уходят в небо. Уходят в память. Уходят в легенду.

Он обвёл взглядом постаменты, живых, мёртвых, и продолжил:

– Мы запомним их всех. Всех поимённо.

Он выдержал паузу и кивнул.

– Прощайтесь.

Двенадцать гладкоствольных ружей взметнулись к небу. Грянул залп – грохот ударил по ушам, вспугнул чаек с обрыва, прокатился над морем. Пороховой дым окутал постаменты, и сквозь него уже бежали факельщики, поджигая хворост. Огонь занялся быстро – сухое дерево, пропитанное маслом, вспыхнуло разом, и восемнадцать костров взметнулись к небу, как восемнадцать огненных столбов.