– Право на борт! – гаркнул Бородин. – Живее работаем, живее!

Рулевой переложил румпель. Драккар, кренясь, прошёл вдоль самого борта дромона – так близко, что Сергей видел лица римлян, их разинутые в беззвучном крике рты, их руки, вцепившиеся в надстройки. И как только дромон оказался позади, грохнуло ещё дважды – это ударили кормовые пищали. Барабан на мгновение смолк, будто прислушиваясь к делу рук своих, а потом забил снова – уже не боевой набат, а нечто иное: торжествующее, хищное, прекрасное в своей кровожадности.

Сергей не видел результата. Но судя по тому, как завыли, – результат был.

Бородин скомандовал разворот. Молоток застучал чаще, задавая ритм еще и перезарядке – каждый удар словно подгонял руки артиллеристов, забивавших в ствол новый заряд картечи. Драккар, кренясь, описал дугу, и этот разворот тоже лёг на барабанный бой – хищный, плавный, неумолимый, как движение акулы, почуявшей кровь. Дронов сам отмерял порох, помощники работали молча, в такт ударам, а на корме уже возились с пищалями. Корабль заходил на новый круг, готовый добить подранка, и барабан пел ему славу – красивую, как смерть, и безжалостную, как сама война.

И когда он развернулся полностью и Сергей увидел, что творится на палубе дромона, он понял: сопротивления не будет. Те, кто не выбросился за борт сразу, ныряли сейчас – прыгали в воду, давя друг друга, при виде возвращающейся угрозы. Палуба была усеяна телами, кровь ручьями стекала в шпигаты, и оставшиеся в живых римляне не помышляли о бое – они просто бежали.

Сергей подскочил, бросил весло, чуть не свалив Коляна, и кинулся к Дронову.

– Отставить! Отставить огонь! Абордаж!

Он сам не знал, что с ним случилось. Его трясло. Адреналин, ещё секунду назад требовавший крови, теперь требовал другого – взять этот корабль живым. Своими руками. Он выхватил меч, потряс им над головой и заорал во всю глотку:

– На абордаж! Абордаж!

Его призыв подхватили. Колян вскочил первым, за ним – остальные гребцы, офицеры, гражданские. Десятки глоток надрывались в едином вое‑крике, и Дронов, выругавшись, убрал фитиль от запала.

Драккар притёрся к дромону. Борта столкнулись с глухим стуком, доски заскрипели, и Сергей первым прыгнул на чужую палубу – прямо в лужу крови, на скользкие от неё доски. За ним, лязгая железом, полезли остальные.

Сопротивления не было. Римляне, уцелевшие после картечи, лежали ничком, вжимаясь в палубу, или стояли на коленях, воздев руки. Оружие – мечи, копья, щиты – валялось вперемешку с телами. Кто‑то плакал, закрыв лицо ладонями, кто‑то трясся и выл. Сергей перешагнул через труп легионера, у которого не было половины головы, и двинулся к корме, где сгрудились последние защитники – человек пять, не больше. Увидев его, они побросали мечи и упали на колени.

Он опустил клинок, огляделся. Бой был окончен.

А потом из трюма, с нижней палубы, подталкивая копьями, вывели двоих. Мужчина – высокий, сухощавый, в тунике, с аккуратной тёмной бородой. Женщина – в плаще, с распущенными волосами. Сергей узнал их сразу. Феофилакт – имя вспомнилось само собой, и Ирина. Протоспафарий собственной персоной. И его шпионка‑сестра.

Феофилакт шагнул вперёд, гордо выпрямился, но руки его дрожали. Он узнал Сергея и остановился, не дойдя трёх шагов.

– Я – посол василевса, – произнёс он на славянском, но голос его звучал глухо. – Со мной сестра моя. Мы просим пощады.

Ирина молчала. Она смотрела на Сергея всё тем же цепким, изучающим взглядом, что и в прошлый раз. Но теперь в нём не было ни превосходства, ни любопытства. Только страх. Самый обычный, человеческий страх.

Сергей посмотрел на них и ничего не ответил. Потом повернулся к своим и бросил коротко:

– Этих – отдельно.

Пленных потащили к борту, а Сергей пошёл дальше.

Он увидел гребцов. Трюмные банки тянулись вдоль обоих бортов, уходя в полумрак, и на каждой сидел прикованный человек. Железные кольца охватывали щиколотки, цепи тянулись к рымам, вбитым в палубу. Десятки, нет, сотни людей – грязных, тощих, в лохмотьях, со следами побоев на спинах. Они не кричали, не молили о помощи. Просто сидели и смотрели на Сергея пустыми, мёртвыми глазами. Некоторые плакали, но молча – слёзы текли по щекам, оставляя белые дорожки на серой от грязи коже.

– Мать честная, – выдохнул кто‑то за спиной. Кажется, Колян.

Сергей стоял и смотрел. На палубе, куда ни глянь, лежали тела римлян в доспехах. Кровь. Обломки оружия. А здесь, внизу, – живые, но доведённые до скотского состояния люди. И их было много. Очень много. Больше, чем он мог сосчитать с первого взгляда.

Сергей шагнул к борту, туда, где начинались гребные банки, и остановился. Он смотрел на прикованных и чувствовал, как злится. Не на римлян – на саму эту жизнь, в которой сотни людей могут сидеть на цепях, как скот, и никто не считает это неправильным.

Он набрал воздуха и заговорил – медленно, старательно выговаривая слова.

– Вы свободны. Цепи с вас снимут, как только придём на берег. Никто вас не тронет. Там, куда мы идём, рабов не держат.

Тишина. Никто не шевельнулся. Гребцы смотрели на него всё теми же пустыми глазами, и в этих глазах не было ни радости, ни надежды. Сергей видел: они не верят. Они слышали его, но не верили. Он помолчал, потом повторил, уже громче:

– Свободны. Слышите? Сво‑бод‑ны.

Один из гребцов – старик с седой, спутанной бородой и глубокими шрамами на плечах – медленно поднял голову. Губы его дрогнули, он что‑то прошептал, но Сергей не разобрал слов. Старик перекрестился – криво, непослушной рукой, – и снова опустил голову. Остальные даже не пошевелились.

Сергей выдохнул и отвернулся. Больше он ничего не мог сделать. Пока не снимут цепи – не поверят.

На палубе тем временем кипела работа. Пленных римлян – тех, кто остался в живых, – вязали. Им стягивали руки за спиной ремнями, усаживали вдоль борта. Они не сопротивлялись. Один, молодой, с разбитым в кровь лицом, тихо молился на латыни, раскачиваясь вперёд‑назад. Другой, постарше, с золотой фибулой на плаще, сидел молча, глядя в одну точку. Сергей прошёл мимо, не останавливаясь.

Убитых стаскивали на корму. Тела лежали вповалку, и с каждым новым трупом гора росла.

– Выкинуть бы их, – бросил Сергей, подходя к Дронову. – Чего таскать?

Дронов, стоявший над телами, решительно замотал головой. Он был без шлема, потные волосы прилипли ко лбу, но взгляд горел тем самым фанатичным огнём, который Сергей уже хорошо знал.

– Ни в коем случае! Селитряные ямы! Костная мука! Фосфор! Ты вообще представляешь, сколько из них выйдет? – Он ткнул пальцем в ближайшее тело. – Это же готовый ресурс! Каждый труп – это будущий порох!

Сергей посмотрел на гору тел, на Дронова, на его горящие глаза, и не нашёлся что ответить. Спорить с артиллеристом, когда тот в ударе, бесполезно.

Через полчаса оба корабля легли на обратный курс. Драккар шёл первым, трофейный дромон – следом.

Сергей стоял на носу трофея, держась за резной планширь, и смотрел вперёд. Берег приближался. Уже видна была белая коробка девятиэтажки на вершине обрыва, флаг над крышей, дымки над частоколом. Уже можно было разглядеть вышки, фигурки людей на берегу. Кто‑то заметил их – замахал руками, побежал.

Впрочем, паники на берегу не было. В бинокль хорошо видно, кто стоит на носу дромона, да и драккар пока такой один на весь мир – не перепутаешь. Сергей заметил, как от частокола отделилась группа в доспехах и подошла к дебаркадеру.

Пока шли, Сергей думал. Драккар после переделки стал чем‑то из ряда вон. Быстрый, манёвренный, с пушкой на носу и двумя пищалями на корме. Две галеры и дромон – три выстрела, три цели. И это один такой кораблик. А если их будет пять? Или десять? Эскадра из таких драккаров могла бы перекрыть всё море, и ни один вражеский флот не сунулся бы в устье. Дромон, кстати, тоже хорош. Высокий борт, два ряда вёсел, прочный корпус. Если его так же переделать – поставить пушки, заменить парус, обшить днище медью, – выйдет не хуже. А то и лучше. Кораблей крупных нужно много, и этот – первый, но не последний.