Сергей знал: каждое слово этого разговора уносится в девятиэтажку, в кабинет генерала, и там внимательно слушают. Анна наверняка сидит рядом с Максимовым, записывает, кивает, подсказывает. Он почти физически ощущал за спиной незримую стену поддержки – и от этого было спокойнее.

Наушник ожил. Голос генерала, сухой, уставной, но с едва заметной ноткой удовлетворения:

– Приглашай. Дружина пусть размещается здесь, а князя веди в гостевой дом, там уже готовятся. Я спущусь позже. Так и передай.

Сергей, не поворачивая головы и не меняя выражения лица, чуть приподнял подбородок – единственный знак, что услышал.

– Великий князь, – произнёс он, стараясь говорить степенно, хотя это было непросто. – Для нас честь принимать тебя и твоих людей. Твои воины могут разместиться здесь, а тебя прошу пройти в наш гостевой дом. Там тепло, и стол уже накрывают. Наш князь спустится позже и будет рад говорить с тобой.

Владимир кивнул, не выказав ни удивления, ни сомнения. Он обернулся, отдал короткий приказ ближнему боярину, и дружина начала спешиваться. Заскрипели сёдла, заржали кони, зазвенело железо.

Сергей развернул Лену и, стараясь, чтобы кобыла не выкинула какой‑нибудь фортель, двинулся к воротам. Князь поехал рядом, и теперь, вблизи, Сергей видел, как глубоки морщины на его лице и как сильно выцвел его плащ.

Доехав до места и сдав лошадей подскочившим конюхам, Сергей провёл князя и шестерых его ближних воев в гостевой дом.

Князь перешагнул порог и замер. На несколько секунд он просто стоял, переводя взгляд с одного предмета на другой. Сергей наблюдал за ним и видел, как напряжённо работает мысль за этим обветренным лицом.

Наконец он отмер, и медленно обошёл зал, разглядывая мебель. Остановился у дивана, потрогал обивку. Подошёл к картине с медведями, долго всматривался в неё, чуть склонив голову. Его дружинники, державшиеся позади, перешёптывались, тыча пальцами в невиданные предметы. Один, самый молодой, заглянул в стеклянный шкаф и уставился на книжные корешки, пытаясь понять, что это за диковина.

Стол ещё только накрывали, но кое‑что уже стояло. Фаянсовые тарелки с синим ободком, нержавеющие вилки и ложки, глиняные кружки и стеклянные стаканы. В центре – деревянное блюдо с горкой свежего хлеба. Отдельно, на тарелке, лежали солёные огурцы, порезанные кружочками, и мисочка с мёдом.

Князь остановился у стены, где висели часы. Большие, деревянные, с кукушкой. Сергей видел, как он всматривается в циферблат – римские цифры, две стрелки, непонятные знаки. Владимир протянул было руку, но не коснулся.

И в этот момент часы начали бить. Внутри что‑то зажужжало, скрипнуло, и дверца над циферблатом распахнулась. Оттуда, кланяясь, выскочила деревянная кукушка.

– Ку‑ку! Ку‑ку! Ку‑ку!..

Князь отшатнулся. Его рука метнулась к рукояти меча. Дружинники за спиной с лязгом выхватили оружие. Один вскрикнул – коротко, испуганно. Кукушка продолжала: три, четыре, пять. С каждым «ку‑ку» князь всё больше мрачнел, но руку с меча не убирал.

Когда пробило семь и дверца захлопнулась, стало совсем тихо. Сергей, стараясь сохранить невозмутимое лицо, сделал вид, что ничего особенного не произошло. Он шагнул вперёд и повёл рукой в сторону стола.

– Прошу, великий князь. Чай уже готов. Это просто часы. Они отмеряют время и поют каждый час. Никакого колдовства.

Владимир медленно убрал руку с оружия. Оглянулся на своих – те, смущённые, засовывали мечи обратно в ножны. Потом перевёл взгляд на Сергея, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на усмешку.

– «Никакого колдовства», – повторил он задумчиво. – А жаль.

За стол сели шумно, но чинно. Владимир занял место во главе, Сергей – по правую руку, ближние воеводы князя расселись на лавках, всё ещё озираясь, но уже без прежней настороженности.

А еду всё тащили и тащили, заставляя стол уже привычными блюдами. Такая оперативность объяснялась просто, кухня начинала готовить разносолы едва только на горизонте появлялся кто‑то, хоть теоретически «способный» стать гостем.

Сергей же, оглядывая это великолепие, вдруг обратил внимание на новшество. Под потолком, в углу, где сходились балки, висела небольшая коробочка с тёмным глазком объектива. Камера. Значит, всё, что здесь происходит, ещё и пишется на видео. Он усмехнулся про себя. Интересно, как бы отнеслись там, в их времени, к видеозаписи с участием самого почитаемого на Руси князя?

Он вспомнил исторические фильмы – советские, что смотрел в детстве, и те, что позже называли модным словом «блокбастер». Там всё было либо манерное и в золоте, либо как зверьё какое‑то: жрут, как свиньи, рыгают, блюют, чуть в туалет не под себя ходят. А на самом деле всё выглядело иначе. Все его встречи с послами и прочими были пристойными. Разве что пир у Мстислава выбивался из общего русла – но и то, под конец, ближе к развязке.

Здесь же, за столом с Владимиром, князем киевским, он не мог избавиться от ощущения домашности. Какого‑то покоя даже. Словно не великий правитель сидел напротив, а старый, усталый мужик, которому просто хочется поесть и поговорить с умным человеком.

Владимир, тем временем, взял с блюда ломоть хлеба, макнул в мёд и, прежде чем откусить, произнёс задумчиво:

– Хорошо у вас тут. Тихо. Я бы, пожалуй, и сам такой дом построил. Да только у меня таких мастеров нет.

Сергей комментировать не стал, и подавая пример, приступил к еде. Ел он как всегда мало, можно сказать ритуально. Остальные поначалу тоже аккуратничали, но со временем разошлись, и вскоре уплетали невиданные блюда за обе щеки. Даже Владимир.

После очередных блюд – принесли запечённую рыбу, фаршированную зеленью, и миску с отварным рисом, купленным у греков, – начался разговор. Воеводы князя, насытившись, откинулись на лавках, попивая чай. Владимир расспрашивал о том о сем, Сергей отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, которые не хотел афишировать или которые гостям было бы трудно понять.

И тут на пороге появился парень лет двенадцати, невысокий, но уже плечистый, в чистой льняной рубахе и кожаных штанах. Светлые волосы аккуратно подстрижены, на поясе – длинный нож в ножнах. Лицо – открытое, с крупными, ещё детскими чертами, но в глазах – не по возрасту взрослое, спокойное внимание. Это был внук Владимира, сын Мстислава. Тот самый мальчик, которого полгода назад привезли с хазарской стрелой в груди.

Сергей заметил его первым и махнул рукой – заходи, мол, не стой на пороге. Парень шагнул в зал, остановился у стены. Свет масляных ламп упал на его лицо, и Сергей увидел, как Владимир, уже готовый что‑то сказать, вдруг осёкся. Князь смотрел на мальчика и молчал.

Сергей проследил за его взглядом. Нос. Разрез глаз. Поворот головы. Да, теперь он и сам это видел: парень был похож на Мстислава.

Владимир нахмурился. На его лице раздражение, и Сергей, кажется, понял почему. Князь узнал мальчишку, это факт. Но увидел в нем не просто родную кровь. Он видел повторение собственной судьбы. «Робичич». Сын рабыни. Клеймо, которое он сам носил с детства и от которого так и не избавился, даже став великим князем. А теперь это клеймо стояло перед ним – в облике его собственного внука.

Сергей заметил, как дёрнулся уголок рта Владимира, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Казалось, князь сейчас отмахнётся. Бросит что‑то резкое, грубое. Но он не бросил. Что‑то его удержало. Может быть, спокойный, прямой взгляд мальчика. Может быть, память о том, как его самого дразнили в детстве. А может – просто усталость. Долгая дорога, долгая жизнь, в которой было слишком много войн и слишком мало покоя.

Сергей поднялся и, положив руку парню на плечо, негромко произнёс:

– Великий князь, позволь представить тебе твоего внука. Сына Мстислава. Того, что полгода назад был ранен стрелой. Наши лекари выходили его. Теперь он учится здесь, вместе с другими отроками.

Владимир молчал. Потом медленно, очень медленно подошёл ближе. Вгляделся в лицо.

– Володимер, – произнёс он негромко. – А ведь я тебя иным запомнил. А ныне – вон ты каков стал.