Колян снова расплылся в улыбке.

— А то. Будет свой табак. Через месячишко, думаю, можно будет потихоньку стричь и сушить…

Технологию выращивания табака Сергей не знал, не интересовался никогда. Но видимо слышал что-то краем уха, и в слова Коляна про месячишко, не верил. Но в любом случае, само наличие этого растения заставляло смотреть на жизнь с оптимизмом.

Тем временем от подножия склона к лугу, где осели беженцы, двинулась группа мужиков из гражданских. Все они были одеты под местных — насколько это вообще было возможно для людей двадцать первого века. Кто в старом свитере, кто в холщовой рубахе, которую наспех сшили из греческой ткани, кто в камуфляжных штанах, но поверх — кожаная безрукавка или плащ.

Что именно тащили мужики, Сергей с балкона не разглядел — далековато, да и угол обзора закрывали кусты. Но предполагал что палатки.

И точно. Мужики, добравшись до луга, тут же принялись за дело. Трое разбирали большую армейскую, возились с дугами и колышками, остальные натягивали тенты поменьше. Палатки были яркие, с цветными полосами, и фоне зелёного луга смотрелись весьма вызывающе.

Местные отошли подальше и наблюдали издалека. Божен стоял впереди, опершись на посох, и молча следил за каждым движением. Женщины прижимали к себе детей, старухи крестились, мужики переглядывались, но никто не решался приблизиться. Даже когда палатки были поставлены, а их строители, отряхнувшись, ушли обратно к девятиэтажке, беженцы не двинулись с места. Просто стояли и смотрели на свои новые жилища, будто ожидая подвоха.

Для человека современного выглядело такое поведение странно, но учитывая дремучесть местного населения, ничего удивительного в этом не было.

Сергей и Колян поначалу наблюдали с интересом, ждали когда начнется заселение, но не дождавшись никаких подвижек, переместились на кухню. Сергей поставил на свою жестяную печурку чайник с водой. Налил немного, развёл огонь из собранных загодя из щепок и веток, и дождавшись когда закипит, разлил кипяток по двум кружкам. В каждую опустил по чайному пакетику — они были уже «женены» не раз и не два, но всё ещё отдавали цвет. Сергей прополоскал их в кипятке, покрутил нитки. Сахар у него был, но он его берёг на черный день, поэтому пили так, пустую заварку.

— Хреновый чай, — сказал Колян, отхлебнув.

— Хреновый, — согласился Сергей.

Колян покосился на балкон.

— Как думаешь, зайдут они в палатки-то до темноты?

— Зайдут. Куда денутся? Холодно ночью.

Трепались и гоняли чаи до прихода Анны. Колян, завидев её в дверях, как-то сразу засобирался — допил остатки, буркнул «ну, я пойду» и выскользнул в коридор. Сергей давно заметил: Колян её побаивался. Не то чтобы Анна была строгой — просто слишком умной, слишком правильной, слишком не его поля ягодой. При ней Колян терялся, начинал мямлить и старался слинять при первой возможности.

Анна вошла, поставила на стол свёрток с едой из общего котла — жареная рыба, кусок хлеба, какая-то зелень. Потом с торжествующим видом достала из сумки пластиковую бутылку. В бутылке плескалось что-то тёмное, густое, почти чёрное на просвет.

— Это что? — спросил Сергей, беря бутылку в руки.

— Греческое вино, — гордо ответила Анна. — На пробу взяла. Кузнецов выделил одну амфору для дегустации, я отлила.

— Полтора литра, — Сергей взвесил бутылку в руке. — Это не на пробу. Это набухаться можно.

— Ты что! — возмутилась Анна. — Мы по глоточку попробуем, остальное уберём. Это же почти артефакт. Вино десятого века. Ты понимаешь, какая это ценность?

— Ты чего Ань? Тут это просто вино, его может в прошлом году сделали, какая у него ценность? — сказал Сергей и свинтил пробку, понюхал и тут же скривился.

— Хотя пахнет оно действительно как артефакт….

Анна достала из шкафчика две чистые кружки, и он плеснул в каждую на два пальца. Вино было крайне густым, оно лениво перетекло, оставляя на стенках маслянистые следы.

— Его разводить надо, так не пьют. — сказала Анна.

— Не, мы так выпьем, не разведенное. Зачем продукт портить? Не спирт же? — возразил Сергей, и отхлебнув, скривился.

— На компот густой похоже, подсохший как бы.

— Не порть мне впечатление, дай хоть попробовать, — отмахнулась Анна.

Сергей снова поднёс кружку ко рту, зажмурился и сделал еще глоток, после чего несколько секунд сидел молча, пытаясь осознать.

Анна тем временем пыталась удержать напиток во рту. У неё перехватило дыхание. Глаза заслезились — то ли от пряностей, то ли от крепости. Она наконец проглотила и выдохнула.

— Это… это шишки с сахаром… — сказала она сипло.

— А по-моему, это глинтвейн пропавший, — Сергей отхлебнул ещё, уже осторожнее. — Но знаешь… в этом что-то есть.

Он сделал второй глоток, уже более осознанный. В груди потеплело, и изменилось ощущение от вина, теперь ему казалось это похоже на брагу, только послабже.

— Они, наверное, втюхали нам некондицию, — сказал он через минуту, разглядывая маслянистую муть на дне кружки. — Осадок видишь какой?

Анна кивнула и отпила ещё немного.

Так, — дегустируя небольшими глотками греческое вино, они просидели до темноты. Потом до полуночи. Потом до первых петухов — тот петух что привезли беженцы, заорал часа в четыре утра, разбудив половину дома. К тому моменту бутылка опустела, Анна, раскрасневшаяся, с выбившимися из хвоста волосами, рассказывала про константинопольские ипподромы и партии венетов с прасинами. Сергей, хмельной и расслабленный, ничего не понимал, но слушал, подперев голову рукой.

Спать легли когда солнце уже поднялось над морем, и проспали почти до обеда. Наверное спали бы и дольше, но помешала боль в голове. Сергей открыл глаза, и тут же пожалел об этом — в висках застучало так, будто кто-то бил молотком изнутри. Он застонал, перевернулся на бок, и содержимое желудка попросилось наружу. Такого похмелья у него не было со времён училища, когда они с пацанами выпили ящик палёного портвейна. Только на этот раз вино было не палёное, а самое что ни на есть историческое — и било так же, как, наверное, била хазарская конница: наотмашь и без жалости.

Он кое-как сполз с дивана, и держась за стену, дополз до ванной, где стояло ведро с водой. Окунул лицо, фыркнул, потёр виски мокрыми ладонями. Не помогло. Тогда он, пересиливая тошноту, добрался до своей нычки. Общий сбор лекарств давно прошёл, но он так ничего и не сдал. Лично у него никто не спрашивал, а сам он предлагать не спешил.

Выудил блистер цитрамона, выдавил сразу четыре таблетки, закинул в рот и вернувшись в ванную, запил прямо из ведра, черпая ладонью. Потом ещё раз плеснул водой в лицо.

В комнате завозилась Анна. Она села, сонная, с прилипшей к щеке прядью, и простонала что-то нечленораздельное. Сергей доковылял до нее, протягивая остатки блистера.

Анна кивнула, взяла таблетки и поплелась в ванную. Сергей тем временем натянул штаны, накинул ветровку и, держась за голову, вышел на балкон. Солнце уже перевалило за полдень и светило откуда-то сверху. Он зажмурился, потом закурил, надеясь что дым перебьёт эту адскую качку в голове.

Внизу жизнь шла своим чередом. Беженцы палатки всё же освоили: между цветными тентами сновали женщины, двое мужиков тащили что-то к воде, дети играли в догонялки вокруг армейской палатки. Старухи сидели рядком на бревне и о чём-то переговаривались. Божена видно не было.

Чуть левее, у восточного подъёма к дому, мужики что-то строили. Сергей прищурился, заметив знакомую фигуру Коляна. Судя по тому как тот размахивал руками — руководил.

Он постоял ещё немного, потом голова снова напомнила о себе ноющей болью, и Сергей вернулся в комнату. Чувствуя, что сил нет совсем, он налил в чайник два стакана воды и растопив свою жестянку, полез в стол. Там, в самом дальнем углу, за пустыми бутылками от пива и флаконами кухонной химии, у него был спрятан ещё один НЗ. Банка растворимого кофе. Небольшая, двухсотпятидесятиграммовая, она была почти полной, когда всё случилось, и по сей день оставалась неприкосновенной. Сергей не то чтобы так сильно любил кофе, но в доме держал. Теперь, оказывается, не зря.