она унаследовала от меня. Уильяму было почти пять, и он бегал по дому с такой скоростью, что

слуги едва успевали уворачиваться. Поместье наполнился детским смехом, топотом маленьких ног

и бесконечными вопросами, на которые у меня не всегда находились ответы.

Я сидела за столом в своей маленькой гостиной, которую оборудовала под рабочий кабинет, и

смотрела на чертежи, разложенные передо мной. Планы были моими. Я нарисовала их сама,

используя всё, что знала из своей прошлой жизни. Углы, освещение, воздуховоды, расположение

окон, чтобы солнце проникало внутрь в нужное время. Всё было продумано до мелочей.

Грейсон вошёл без стука, как всегда.

— Что ты делаешь? — спросил он, подходя к столу.

— Проект, — ответила я, не поднимая головы. — Новой оранжереи. Я подумала, что старую пора

заменить. Она не выдерживает зимних морозов, а я хочу, чтобы у нас были свежие овощи и

фрукты круглый год.

— Овощи и фрукты? — переспросил он, наклоняясь над чертежами. — У нас же есть оранжерея.

— В старой оранжерее стекла трескаются от холода, и там нет нормального отопления. Я

предлагаю построить новую, с двойным остеклением и отоплением от горячих источников.

— И ты знаешь, как это сделать?

— Знаю, — ответила я, и мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я видела

подобное в одном месте. Книги.

Грейсон посмотрел на меня с тем особым выражением, которое появлялось у него, когда я

говорила о прошлой жизни. Он знал, что я не просто «видела в книге». Он знал, что это идёт

из другого времени, из той другой жизни, которую я прожила до него.

— Настя, — сказал он, и я вздрогнула, услышав это имя, которое он почти никогда не

произносил. — Ты не просто видела. Ты знаешь.

— Да, — подтвердила я. — Я знаю.

Грейсон сел рядом и внимательно изучил мои чертежи.

— Здесь есть вентиляция, — сказал он, водя пальцем по линии, которую я нарисовала.

— Чтобы воздух не застаивался, — ответила я. — Иначе растения будут болеть.

— И горячие источники, — продолжил он. — Ты хочешь провести воду через трубы в фундамент и

так отапливать оранжерею?

— Это должно сработать, — сказала я. — Я посчитала. Если мы правильно проложим трубы, тепло

будет равномерно распределяться по всей оранжерее.

Он посмотрел на меня с таким выражением, что у меня перехватило дыхание.

— Ты гений, — резюмировал он.

— Я не гений, — ответила я. — Я просто это помню.

Он взял мою руку и поцеловал её.

— Тогда давай построим эту оранжерею, — сказал он. — Вместе.

********

Строительство заняло почти год. Грейсон выделил лучших рабочих, и я каждый день выходила на

стройку, проверяя, как прокладывают трубы и закладывают фундамент. Я стояла в грязи по

колено, и мои руки пахли известью и деревом, но мне это нравилось. Это было моё. Моё дело,

моя идея, мой вклад в нашу жизнь.

Грейсон иногда приезжал на площадку, смотрел, как я командую рабочими, и улыбался. Я видела

его улыбку, и внутри разливалось тепло. Не от солнца, а от того, что он принимает меня

такой, какая я есть. Со всеми моими странностями, с моими знаниями из другой жизни.

— Ты выглядишь как королева строительства, — сказал он однажды, подходя ко мне.

— Я выгляжу как женщина, которая испачкала платье, — ответила я.

— Это одно и то же, — сказал он.

******

Оранжерею закончили к весне. Когда я впервые вошла внутрь, я замерла от восторга.

Стеклянные стены были чистыми, и солнце, проходя сквозь них, заливало пространство

золотистым светом. Воздух был сухим и тёплым, потому что вода из горячих источников

циркулировала по трубам под полом, и там не было ни сквозняков, ни сырости. Я провела рукой

по стеклу и улыбнулась.

— Ну как? — спросил Грейсон, входя следом.

— Прекрасно, — сказала я. — Лучше, чем я представляла.

— Это потому, что ты сделала это сама, — сказал Грейсон.

— Мы сами, — поправила я.

Он подошёл ко мне и обнял.

— Ты это придумала, — сказал он. — Ты нарисовала, ты всё рассчитала. Я просто дал тебе

рабочих и деньги.

— Ты подарил мне доверие, — сказала я. — Это намного важнее.

Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза.

******

Осенью оранжерея дала первый урожай. Мы ели собственные помидоры и огурцы, когда за окном

шёл дождь, и чувствовали себя богами, которые сотворили это.

Виктория и Уильям бегали по дорожкам между грядками, и их смех разносился под стеклянными

сводами. Я стояла у входа и смотрела на них, чувствуя, что всё, что я сделала, имеет смысл.

— Ты знаешь, — сказал Грейсон, подходя ко мне, — когда ты впервые приехала сюда, я думал,

что ты сошла с ума.

— Я и сошла, — ответила я.

— Теперь я рад, что ты сошла, — сказал он, и его голос стал мягче. — Иначе у нас не было бы

этого.

Он обвёл рукой оранжерею, стеклянные стены, которые переливались в лучах закатного солнца,

грядки с зеленью, цветущие кусты, которые я привезла из Лондона, и детей, которые бегали

между ними. Всё это было моим. Нашим.

— Я тоже рада, — сказала я, и вдруг почувствовала, как его рука обнимает меня за плечи,

притягивая ближе.

Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза, чувствуя тепло его губ.

— Ты когда-нибудь жалеешь? — спросил Грейсон тихо.

— О чём? — переспросила я, открывая глаза.

— О той жизни, — сказал он. — О том мире, где ты была Настей. О том, что ты не можешь

вернуться.

Я посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах я увидела не страх, не ревность, только

любопытство и желание понять.

— Нет, — ответила я. — Я не жалею. Та жизнь была моей подготовкой. Она научила меня тому,

что я должна была знать, чтобы прийти сюда. Чтобы быть здесь. Чтобы быть с тобой.

Он сжал меня крепче.

— А если бы ты могла вернуться?

— Я бы не вернулась, — сказала я твёрдо. — Потому что там у меня не было тебя. Не было

Виктории, не было Уильяма. Не было этого дома, этой жизни. Я бы не променяла это ни на что.

Он молчал, и я чувствовала, как его сердце бьётся у моей щеки.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я.

В этот момент к нам подбежала Виктория, держа в руках маленький зелёный помидор.

— Мама, смотри! — воскликнула она, показывая мне свою находку. — Я нашла самый маленький!

— Он вырастет, — сказала я. — Если ты будешь за ним ухаживать.

— Я буду, — пообещала она.

Уильям подбежал следом, запыхавшийся и взволнованный.

— Мама, а можно я тоже найду помидор? — спросил он.

— Конечно, — сказала я. — Только не топчи грядки.

Грейсон подхватил его на руки, и Уильям обхватил его за шею.

— Папа, я хочу высоко, — сказал он.

— Держись, — ответил Грейсон, усаживая его на плечи, и Уильям засмеялся, хватая ртом

воздух.

Я стояла и смотрела на них — на своих детей, на своего мужа, на эту оранжерею, которую я

создала своими руками. И в этот момент, когда закат золотил стеклянные своды, а смех детей

разносился под ними, я поняла, что я счастлива. Не потому, что у меня есть всё, что я

хотела, а потому, что я есть у них.

Грейсон обернулся и посмотрел на меня.

— Ты идёшь? — спросил он.

— Иду, — ответила я.

Я подошла к ним, и мы пошли вместе по дорожке между грядками. Грейсон с Уильямом на плечах,

я с Викторией за руку. Солнце садилось, и тени становились длиннее, но внутри было светло и

тепло.

— Мама, — сказала Виктория, — а мы придем сюда завтра?

— Мы будем приходить каждый день, — ответила я. — Каждый день, пока вы хотите.

— Я хочу приходить сюда всегда, — сказала моя умная дочь.

И я поняла, что это самое главное. Не планы, не чертежи, не оранжереи и не проекты. А этот

момент. Этот смех. Эта семья. Это всё, что мне нужно.